Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Кризис

Историческая политика

Дискуссия

Ценности и интересы

Точка зрения

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (51) 2010

Круглый стол: Язык гражданского общества


В мае 2010 г. на сайте Школы запускается проект «Гражданская энциклопедия» (см. club.msps.su). К участию в проекте приглашаются все, кого интересуют проблемы развития гражданского общества и правового государства в России.

Ниже публикуются материалы круглого стола «Язык гражданского общества», состоявшегося в конце декабря прошлого года по инициативе Школы в Институте русского языка РАН, посвященного обсуждению концепции Гражданской энциклопедии.

 

Елена Немировская, основатель и директор Московской школы политических исследований

Цель нашей встречи — междисциплинарное обсуждение концепции Гражданской энциклопедии. Вокруг каких главных терминов и понятий должна создаваться Энциклопедия, что является ее стержнем — свобода, права человека, правозащитная деятельность?.. Какое гражданское общество мы строим? Может быть, оно не складывается потому, что нет соответствующего языка? Как быть — развивать язык или гражданские практики? Кому должна быть адресована Энциклопедия?

Как мне представляется, поиск ответов на эти и другие вопросы помогут всем участникам нашего проекта понять, что важнее: общество для государства или государство для общества? И почему нам — как гражданам — надо стремиться к достижению баланса между обществом и государством?

И второе, на что я хотела бы обратить внимание, предваряя дискуссию. Обсуждая концепцию проекта, мы должны думать не только о содержании терминов, но и о том, как они употребляются в других культурах. Только из сравнительного их анализа, я уверена, у нас появится более ясное представление о том, что такое язык гражданского общества.

 

Виктор Живов, заместитель директора Института русского языка РАН, профессор Калифорнийского университета в Беркли

На мой взгляд, то, что мы начинаем сегодня обсуждать, очень важно для нормальной жизни нашего общества. А именно — понимание того, до какой степени мы пользуемся языком, а язык пользуется нами. Или, другими словами, до какой степени язык подчиняет себе человека и в особенности общественное сознание. И как в XX веке менялись и искажались смыслы слов, или, если не вводить оценочные категории, как податлив оказался смысл гражданско-политического лексикона к потребностям политической жизни.

Я не занимаюсь современным языком, но если посмотреть на такие известные памятники советского прошлого, как, скажем, Словарь Ушакова 20-х годов, или Словарь Ожегова (первое издание 1946 г.), и на то, как в них определялись основные идеологические понятия, мы получим вполне адекватное представление о системе сталинизма. А затем, если теми же глазами посмотрим на сегодняшний политический узус, то есть на общепринятое употребление слов, то увидим, как далеко пока это от того, что должно было бы быть в нормальном гражданском обществе. Я имею в виду появление в языке таких, например, странных понятийных гибридов, как «суверенная демократия» и т.д. Это ведь не только политические концепты, но и определенное лингвистическое развитие. Это развитие языка. И, я думаю, если у нас будет какое-то руководство, которое вело бы читателя по путям здравого смысла и общепринятых дискурсивных практик, сложившихся в современном свободном мире, это было бы чрезвычайно полезно и важно для нашего общества.

 

Постсоветский человек и гражданское общество

 

Борис Дубин, руководитель отдела социально-политических исследований Левада-Центра

Начиная разговор о гражданском обществе и гражданине невозможно, на мой взгляд, обойти такие понятия, как «собственность», «свобода», «солидарность», «состязательность», «доверие», не говоря уже о роли закона и права в обществе и о независимых институтах, которые их гарантируют и защищают. Поэтому, опираясь на данные исследований общественного мнения, которые с 1989 года проводит наш Центр, постараюсь показать, как эти понятия воспринимаются российским обществом, его большинством, чтобы получить представление о сегодняшнем его состоянии. При этом я буду использовать данные нашего ежегодника «Общественное мнение — 2009» (М., 2009).

Согласно последним нашим опросам, 30% российских граждан (от общей численности взрослого населения) считают себя бедными и 6% — самыми бедными. Кое-какие сбережения есть лишь примерно у 25% населения. Но эти сбережения не стратегические, то есть не позволяющие человеку чувствовать себя уверенно.

Порядка 80% граждан, отвечая на вопрос, способны ли они повлиять на то, что происходит в стране, говорят, что их мнение практически ничего не значит ни в управлении жизнью страны, ни в жизни города, в котором они живут, и даже предприятия, на котором работают (до 70–75%). Единственная сфера, в которой они чувствуют возможность своего влияния и готовы взять на себя ответственность, — это семья и ближайшие родственники. Характерно и в общем понятно в этой связи, почему до 70% взрослого населения не доверяет как «другим» людям, так и большинству институтов. С максимальным недоверием россияне относятся к новым институтам, появившимся в последнее десятилетие, — суду и политическим партиям. Профсоюзы и милиция — на пике недоверия.

А если говорить о доверии, то более всего доверяют, естественно, премьер-министру и президенту, Русской православной церкви и, в меньшей степени, армии. То есть традиционным и практически не реформируемым институтам, выстроенным по иерархическому принципу.

Следующий важный показатель, поскольку говорим о гражданском обществе. До 80% опрошенных полагают, что не могут прожить без опеки государства, то есть считают себя фактически его подданными. Или, выражаясь языком Андрея Платонова, «государственными жителями», при всем их недовольстве бюрократической властью и ее институтами. До 70% из них признаются, что не защищены законом, хотя одновременно готовы при этом оправдывать нарушение закона, так как любые различия — религиозные, культурные, этнические, социальные, экономические — воспринимаются ими не в терминах разнообразия и интереса к разнообразию, а в терминах неравенства и, значит, несправедливости. И когда приходится нарушать закон, люди говорят, что по закону все равно не проживешь, его все нарушают, но те, кто нарушает «слишком» и наживается на этом (то есть хотят больше, чем все), вызывают у респондентов осуждение.

Идея о том, что все страны особые, не распространена в российском обществе, зато мифология «особого пути» именно России вновь, как известно, вернулась в наши массмедиа и обыденное словоупотребление, когда говорят о «национальной безопасности», «национальных интересах» и т.д. В чем состоит эта особость? В том, что это мы, Россия, особая, а не они. В Германии, например, такой разговор невозможен, рассуждать немецкому политику о «Sonderweg» сегодня абсолютно невозможно. Когда мои немецкие коллеги видят слово «геополитика» в названиях издаваемых у нас книг, включая учебники, они искренне удивляются.

На протяжении двухтысячных годов, а это были чрезвычайно важные годы для общественного мнения и для общественного устройства России, постоянно росла доля тех, кто считает лучшим именно нынешний государственный строй, а позитивное отношение к советскому типу государства постепенно снижалось. В 2008 году, по нашим опросам, к нему хотела бы вернуться примерно четверть населения, демократию западного образца поддерживали порядка 15% , а 40% предпочитали нынешний строй (в 2009-м ситуация переломилась, и на первый план вышла ностальгия по советскому). При этом 60% считают, что демократия России нужна. Только, какая демократия? Опять же особая, то есть «исключительная», «самобытная», «оригинальная» и пр. То есть те, кто выбрал демократию, считают ее воплощением нынешнего строя. Другие 20% считают ее демагогией и 12%, что России она не нужна. В целом позитивное восприятие респондентами слова «демократия» в полтора раза превышает негативное, а среди молодежи в возрасте от 18 до 24 лет — в два с половиной раза. Если суммировать понимание демократии большинством современного российского общества — это высокий уровень жизни, порядок и стабильность. Но отнюдь не разделение властей, выборность власти, ее транспорентность, независимость медиа — это все существенно менее важно. Главное, повторяю, уровень жизни и стабильность.

Далее, восприятие свободы: 70% взрослых людей в России, судя по опросам, ощущают себя свободными людьми. Примерно 55–57% считают, что свободы достаточно, и процентов 20, что ее даже слишком много. Но опять-таки, когда мы пытаемся разобраться в том, как понимается это слово, оказывается, что, по мнению опрошенных, свободы больше в тех странах, где государство заботится о людях, регулирует цены, следит, чтобы богатые не сильно отрывались от бедных, и гарантирует населению основные права. Какие права? Свыше 60% считают главными право на жизнь и неприкосновенность жилища. Право на достойную работу, зарплату и т.д. — примерно 30%. А свободу получения информации, передвижения, выражения своего мнения и т.д. считают важной порядка 10–12% респондентов.

Вот, примерно такая ситуация. И к сказанному я бы добавил, что определяющей для общества, которое сложилось в России в двухтысячные годы и так осознает себя, является установка на адаптацию, действующая по принципу «чтобы не было хуже», что подразумевает негативное отношение к тем, кто проявляет инициативу, если только это не первые лица государственной власти. Большинство населения (до 60–70%) отказывается от самостоятельной инициативы, поддерживая тем самым существующий политический порядок. Не принимают же его, по разным оценкам, по разным типам вопросов и ответов до четверти взрослого населения. И именно это меньшинство, на мой взгляд, может составить основу для поддержки альтернативных идей, альтернативных представлений об обществе, альтернативных форм существования. Надо сказать, что Россия — страна гигантской периферии, в сущности, она вся состоит из периферии, кроме Москвы, но эта периферия сейчас в некоторых отношениях, в некоторых местах живет более сознательной, социально оформленной и более инициативной жизнью, чем московское население. Оно смотрит на сложившуюся ситуацию довольно цинично, отделяя себя от проблем остальной страны, такое состояние отстраненности вообще характерно для российского населения, но для москвичей в особенности. Кроме этого, в Москве чрезвычайно высокий уровень ксенофобии, гораздо более высокий, чем по стране в целом.

В этих условиях те, кто начинает работать над созданием Гражданской энциклопедии и считает своим долгом отстаивать и развивать идеи демократии и либерализма, должны учитывать, как сегодня складывается баланс адаптации и инициативы, государственности и стремления к самостоятельности. И второй момент. Мне кажется, очень важно при этом думать не только о новых формах объединения, но и работать с самыми разными формами, даже если они не предполагают участия в политике. Это могут быть сообщества религиозные, культурные, национальные и т.д., которые реально есть в России.

В целом, мне представляется, наша задача состоит в том, чтобы максимально расширять разнообразие — культурное, политическое, экономическое, чтобы учиться жить среди других. В конце концов, две мировые войны научили большую часть европейского населения, как жить среди других. И вторая задача, связанная с первой, — это повышение субъектности социальной жизни, которая чрезвычайно анонимна, атомизирована сегодня в России.

Мне кажется, что если есть ноу-хау либеральных, демократических обществ, то оно состоит в соединении таких проявлений собственности и свободы, как самостоятельность, состязательность и солидарность. Я думаю, что ноу-хау развитых демократий состоит как раз в соединении этих интенций, этих ориентаций, этих понятий, которые, на первый взгляд, трудно соединимы.

 

Елена Немировская:

— Спасибо, Борис, за участие в круглом столе и за доклад. Мы будем сразу обсуждать концепцию Энциклопедии или будут вопросы?

 

Гасан Гусейнов, доктор филологических наук, профессор МГУ:

— В конце перестройки я имел честь и счастье работать над сходным проектом. А точнее, словарем «Пятьдесят на пятьдесят», который был издан по-французски и по-русски. С параллельными статьями российских и французских авторов о терминах, важных для интерпретации общественно-политической жизни. То есть о том, как они воспринимались во Франции и у нас. Такое сопоставление, мне кажется, позволило бы и в нашем случае, с одной стороны, избавить Энциклопедию от гигантизма (я имею в виду количество терминов в предложенном списке), а с другой стороны — обеспечить всех участников пусть узкой, но сфокусированной концепцией, и помогло по ходу дела выяснить, а как оно там, скажем, с той же геополитикой или с особым путем? Ведь то, что мы сейчас начинаем обсуждать, в конце концов, только желание: что бы мы хотели и как было бы хорошо… . То есть совершенно не научный, а морально-дидактический подход. Вопрос: может быть, имеет смысл сузить его и ограничиться сравнительным подходом?

 

Борис Дубин:

— Я за сравнительный подход, что называется, голосую обеими руками. Это и для дела хорошо, и для освобождения от стереотипов. Всячески готов это развивать и в этом участвовать.

 

Максим Сучков: руководитель департамента инвестиционной политики группы компаний «Белый парус» (Нижний Новгород):

— Давайте представим себе весы. На одной их чаше три довольно сильных определения — особенная, исключительная, стабильная страна. А что можно положить на другую чашу? Какие хотя бы три понятия могли предложить обществу либералы?

 

Борис Дубин:

Я бы начал с противопоставления динамичности и стабильности. Для меня это ключевая вещь. Потому что установка на то, как есть, лишь бы не было хуже, тормозит фактически любые перемены. Следовательно, необходима иная установка: что ты можешь, а значит, должен сделать лучше. Я лично понимаю, какая этика за этим стоит и какие общественные отношения, и видеть это как цель, мне кажется, очень важно.

Теперь относительно определения «особенная». Я бы, напротив, упирал на образ страны, находящей свое достоинство в том, что у нее много партнеров и много осей, по которым она соотносит себя с ними. Это страна, осознающая свою, социологи сказали бы, «социабельность». Это чрезвычайно важная характеристика человека, его связи с другими, учет точек зрения других. И третье, я бы показывал, на чем стоит наша так называемая стабильность. И к чему ведет исключительность. Это вполне доступные для исторического изложения вещи, в том числе на материале недавней нашей истории. Если стабильность покоится на лихих деньгах и повседневных страхах, на сознании своей незащищенности, то что нам в такой стабильности? Чего она тогда стоит? Когда воочию видишь пожар в Перми, как рушится электростанция или мост, падает лайнер и проч. Ведь все это не случайно.

 

Елена Немировская:

— Я бы добавила еще одно определение — нормальная страна! Поскольку особенные все, а вот нормальные не все.

 

Нодар Хананашвили, вице-президент фонда «Нет наркомании и алкоголизму»:

— Очевидно, что стабильность — признак мертвой материи, это первое. И второе, исторически опасно говорить об исключительности, боюсь, цена будет очень велика. Но поскольку вообще все страны особенные, можно и нужно говорить о различиях. Мне нравятся три принципа либерального пути, только я, может быть, расширил бы их толкование. Самостоятельность как признание особенности. Второе, соревновательность как сопоставление самостоятельных точек зрения, позиций и т.д. И третье, солидарность, когда через конкуренцию взглядов мы сможем приходить к общим позициям, общим смыслам и общим ценностям, а следовательно, и к достижению общей цели.

 

Борис Дубин:

— Согласен. 2000-е годы в этом смысле были как раз годами утраты «общего» в социальной и политической жизни в России. Я уж не говорю, «гражданского», это очевидно. Мы становились все более и более раздробленными, фрагментированными и ничем не объединенными, кроме суперсимволов виртуального, как правило, происхождения.

 

Елена Шмелева, кандидат филологических наук, старший научный сотрудник Института русского языка РАН:

— Я довольно много работала в Америке, учила американских студентов русскому языку, русской лингвистике и хочу сказать, что по моим представлениям у американцев тоже очень сильные ощущения особости, что Америка самая лучшая, самая сильная страна в мире. Именно это их объединяет. Они гордятся одновременно тем, что они разные, но еще больше тем, что они американцы. Главное у них слово — «proud». I’m proud that I’m American, то есть я горжусь тем, что я американец, представитель самой сильной, особой страны. Ни у кого нет такой истории, такой демократии и т.д. Это я говорю к тому, что хорошо понимаю про опасность исключительности, но, думаю, изменить существующую в России психологию проблематично.

 

Елена Немировская:

— Но все-таки американцы себя осознают через понятия «гражданин» и «право», а российские граждане, к сожалению, через феодальное устройство и отношение к территории. Это две разные идентичности. И мне, например, небезразлично, когда одна идентичность обеспечивает современную жизнь, а другая меньше обеспечивает. Не думаю, что сравнение с Америкой актуально. Нам лучше бы сравнивать себя с такой страной, которая называется Швеция. Где есть коммунальная солидарность, муниципальная солидарность и много других вещей, которые, разумеется, есть и в Америке, а в России?.. То есть я хочу сказать, что само по себе сравнение едва ли нам поможет. Наша задача, работая над Энциклопедией, понять, что такое гражданское общество и как стать современным гражданином в нашей стране.

 

Борис Дубин:

— Добавлю к тому, что Лена сказала. Действительно, если говорить о том, чем гордятся россияне и что они понимают под великой страной, то это, конечно, «территория, земля». Хотя в последнее десятилетие, судя по опросам, на первый план вышло «наше прошлое, наша история». Какая история? История, которую представляют люди в форме. А в Швейцарии, например, попробуйте найти памятник человеку в форме. В каждом городе вы встретите памятник, по крайней мере, двум людям. На одном написано «меценат», на другом «пацифист». Я думаю, что если мы попробуем в нашем прошлом найти такие фигуры, то и прошлое будет выглядеть немножко по-другому.

 

Виктор Живов:

— Кстати, у Америки никакого особого пути нет. Наоборот, всегда подчеркивается универсализм. А та история, которую вспоминают американцы, это история отцов-основателей. И гордятся они в отличие от России своим правовым государством.

 

Борис Дубин:

— Извините, плохо знаю Америку, но что видишь, когда туда приезжаешь, и что чувствуешь? Главное здание практически в любом городе — это здание суда. Затем библиотека — второе главное здание. И третье — музей. Ведь есть же, действительно, чем гордиться, есть гордость конституцией, есть гордость институтами. Это институциональный патриотизм, как Хабермас писал. И, мне кажется, нам было бы важно как-то внедрять, развивать подобное понимание и самим привыкать к такой мысли.

 

Андрей Юров, президент МПД (Молодежного правозащитного движения), эксперт Совета Европы по правозащитному образованию (Воронеж):

— Как гражданский активист предлагаю посмотреть на то, что мы обсуждаем, с прикладной точки зрения. Но прежде — о свободе, о которой Борис тоже говорил в докладе. Очень важно, чтобы свобода не была упущена.

А теперь по поводу особого пути и геополитики. Вот представьте, если бы статья о геополитике в нашей Энциклопедии начиналась со слов: «Термин неприличный в немецкоязычных изданиях». И далее уже о том, что это такое. Понимаю, что это абсолютно ненаучный подход, но сразу вносящий, на мой взгляд, определенную ясность, определенное отношение. И еще один неоднозначный момент, боюсь, что у нас будет проблема уже со словом «государство». Пока вместо него не появится светский термин… у нас не будет ни одного гражданина, разве что диссиденты.

 

Елена Немировская:

То есть ты имеешь в виду снятие с термина «государство» сакрального смысла? Ты думаешь нам это по силам?

 

Андрей Юров:

— Ну, пока это «Господа дар», а правят нами отнюдь не государи, не знаю, что будет с нашей демократией, но говорить об этом, безусловно, надо.

 

Ольга Климина, заместитель директора Нижегородского фонда поддержки гражданских инициатив:

— Нижний Новгород тоже провинция, по сравнению с Москвой. За последний месяц я объехала 30 районов в нашей области и видела в каждом из 30 районных центров — я была потрясена! — три сооружения, которые стоят на центральной площади: здание администрации, напротив храм и памятник Ленину. Это к вопросу о том, с чего мы начинаем. Потому что мы можем много говорить о Москве или Нижнем, который, в принципе, от Москвы очень близко, и не говорим о населении. А что ему еще искать? Администрация, храм и Ленин — все!

И одна ремарка по поводу нашей дискуссии. Не надо, мне кажется, Россию сравнивать с другими странами. Я много общаюсь с людьми. Не цепляет их сравнение с другими странами, понимаете? Им интереснее, например, что делают их коллеги в Перми, в Твери, в Великом Новгороде и т.д. И если мы расскажем о гражданских практиках в Энциклопедии, то, может быть, это будет более действенным инструментом.

 

Сергей Магарил, кандидат экономических наук, преподаватель факультета социологии РГГУ:

— Буквально несколько штрихов к портрету постсоветского человека. Массовая социальная некомпетентность. Общественно-политическая, причем преднамеренно воспитанная, беспомощность. И, наконец, гражданская и, может быть, шире, историческая безответственность. Сошлюсь на исследование Института сравнительной политологии — об этом можно прочитать в статье Сергея Патрушева: почти 90% населения России заявляет о том, что оно не может влиять на власть. И порядка 80%, что не несет ответственности за происходящее в стране.

Теперь что касается сравнения России с другими странами. На что хочу обратить внимание? В сущности, современная Германия, современная Япония и в значительной мере Южная Корея — это политический проект США. Да, там, безусловно, существуют национальные культуры, однако современный тип общества в этих странах появился после того, как была привита американцами современная культура и созданы современные политические институты. И последняя реплика — об особости нашего пути. Мне кажется, что это дискурс для малообразованных людей. В России, как и в Западной Европе, исторический путь один: создание государства, процессы урбанизации и секуляризации, развитие высшего образования. В чем наша специфика? В том, что мы с колоссальным опозданием, если говорить о системе университетского образования, то это столетия, создавали фактически то же самое, но лишь после оглушительных и унизительных поражений, типа Крымской войны. И масса населения, о чем писал еще Ключевский, оказывалась в силу чрезвычайно низкого уровня социокультурной адаптации не способна активно участвовать в реформах. Не случайно Петр I говаривал, что наши люди «ни во что сами не пойдут, ежели не приневолены будут». Отсюда вырастает идеология масштабных государственных репрессий.

И в заключение — о нашей аудитории. На кого нам ориентироваться? Мне кажется, среди тех, кто может стать читателем Энциклопедии, это учителя старших классов средней школы социогуманитарного профиля (правоведение, граждановедение), студенты и, конечно же, преподавательский корпус педагогических университетов, не говоря уже об исследователях.

 

Дмитрий Горин, председатель Брянского отделения Российского общества социологов, доктор философских наук:

— Как я почувствовал, в нашей сегодняшней дискуссии возникла некая дилемма, связанная с тем, что понятия, о которых мы говорим и которые будем обсуждать дальше, можно знать, а можно проживать. Если мы их знаем, то обращаемся скорее к какому-то письменному тексту, письменной традиции. А когда проживаем, обращаемся к повседневной жизни и ее структурам. Другими словами, дилемма состоит в том, что, с одной стороны, язык мы можем конструировать, и тогда язык будет конструировать реальность. А с другой стороны, наши возможности конструирования ограничены. Эту дилемму мы должны осознавать и найти соответствующий баланс. И если найдем, то, я думаю, у нас получится перевести разговор о том, «как у нас», и о том, «как у них», к тому, что и в нашей культуре это может проявляться по-разному. То есть существует некоторая альтернатива. Не важно, 80% или 20%, или 15%, но если мы эту альтернативность будем показывать, то это будет уже важно. Таким образом, возможен подход и социологический, который сегодня был продемонстрирован Борисом Дубиным, цель которого скорее практическая. И подход книжный, теоретический, в варианте концептологии, когда фиксируется опыт как бы европейский и как бы наш, и поэтому не всегда понятно, в чем различие этих подходов.

 

Борис Дубин:

— Мне надо было об этом сказать самому, но важно, что вы это сказали. О том, что понятия могут быть, но не проживаться. Я бы, подытоживая, сказал, что, вообще говоря, риторика демократии у нас освоена и средствами массовой информации, и первыми, и вторыми, и третьими лицами, и даже на уровне обычного человека, так что вроде бы все есть. А каковы границы такого освоения? Под влиянием чего трансформируется понимание слова «демократия»? С одной стороны, у нас есть патерналистски ориентированное население, и до тех пор, пока оно будет ориентировано на адаптацию, — это одна граница. Вторая граница — власть, перед которой бесполезно ставить вопросы о ее неэффективности. Именно поэтому демократия суверенная, особая и т.д. Под этим надо понимать: такая, которую мы допускаем, исходя из собственных интересов, в том числе самосохранения, и такая, которую принимает большинство населения, потому что это не чревато для него сколько-нибудь серьезными переменами. Таким образом, два тормоза, или фильтра, создают трудности для понимания демократии и реального ее развития в России на уровне гражданского общества.

Елена Немировская, основатель и директор Московской школы политических исследованийВиктор Живов, заместитель директора Института русского языка РАН, профессор Калифорнийского университета в БерклиБорис Дубин, руководитель отдела социально-политических исследований Левада-ЦентраЭ. Паин: Положение о несовпадающих культурных традициях — мнимое или преувеличенное