Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Личный опыт

Новые практики и институты

Nota bene

In memoriam

№ 4 (39) 2006

От точечного антитерроризма к глобальному [контр]террору

Лика Рыгина, научный сотрудник Центра социальной политики и гендерных исследований (Саратов)

Не так страшен черт, как (те, кто) его малюют. Постнародный фольклор

Смысл этих заметок в попытке оценить адекватность угроз и вызовов со сторо­ны глобального терроризма системам бе­зопасности национальных государств. Привлекая интеллектуальный инстру­ментарий постмодернистской и пост­феминистской теории я хочу обратить в этой связи внимание на традиционный характер организации террористических сетей.

Гибель 11сентября 2001 года двух нью-йоркских небо­скребов потрясла мир, озадачила военно-политические ведомства и побудила ученых разных стран попытаться понять характер новых вызовов сложившемуся миропо­рядку. Оформленный в теоретико-философских и исследовательских трудах, закрепленный в американской военно-политической доктрине разных лет* взгляд на эти вызовы сводится прежде всего к угрозам со стороны «слабых» участников международных отношений — все­ возможных террористических, криминальных и иных объединений, представленных в дизайне сетевых струк­тур и/или систем. Политические лидеры и эксперты в области безопасности пишут в этой связи о наступив­шей эре «асимметричной» и «сетевой» борьбы, в кото­рой используются различные, порой и нетрадицион­ные, но не менее действенные методы и средства воору­женной борьбы, появившиеся благодаря информацион­но-технической революции*.

Сетевая война и террористические сети сегодня стали темой дня, фреймом академических диспутов и полити­ческих решений. Международный терроризм опознается в них как SPIN — в виде текучих, динамически разви­вающихся и расширяющихся, самоуправляемых, сегментированных организаций, объединенных на основе структурных, личных и идеологических связей*. Сложность совладания с такого рода организациями состоит в том, что привычные государственные структуры, ориентированные на традиционные по­строенные на субординации методы уп­равления, оказываются «обречены на асимметрию» при встрече с новым ти­пом противника, обладающим организа­ционными и другими ресурсами, кото­рые позволяют ему сохранять высокую мобильность и эффективность в быстро меняющейся обстановке. Кроме того, транснациональный характер действия террористических сетей затрудняет при­менение уголовного законодательства ка­кой-либо конкретной страны к отдель­ным участникам сетевых проектов, а зна­чит и предотвращение террористичес­ких актов.

Из множества моделей сетей, предло­женных аналитиками и экспертами за по­следние годы, я хочу выделить концеп­цию Д. Аркилла и Д. Ронфельдта, разра­ботанную в рамках исследовательских проектов RAND-Corporation. Развивая оригинальные идеи на основе результа­тов собственных эмпирических исследо­ваний, привлекая лучшие из уже сущест­вующих наработок в области анализа со­циальных движений, авторы названного проекта фактически задали новый вектор изучения сетей в контексте националь­ной и международной безопасности. Нельзя не отметить, однако, что ряд базо­вых положений их объяснительной концепции исходит из признания гибридно-транзитного характера сетей, допуская комбинацию горизонтальной и иерархи­ческой организации и полагаясь на такие традиционные категории как «нарратив» (описание) и «идентичность», а также концепт социального капитала*. Современные информационно-коммуникаци­онные технологии, названные ключевым фактором рождения сетевой морфоло­гии, определяются здесь по большей час­ти инструментом оптимизации (со)обще­ния, а ведь вынесение взаимодействия в виртуальное пространство меняет сам характер социальности и способы, которы­ми люди мыслят и действуют*.

В этом случае вопрос принципиальной новизны таких сетей остается открытым. Новизны, предлагаемой логикой постсо­временности и гипермедиированной ре­альности, порожденной, как представле­но у теоретиков постмодерна, распадом «больших нарративов», на смену кото­рым пришло осознание многоплановости истории: отказом от идеи линейности и поступательного развития в пользу фраг­ментарности и ситуативности; утратой «реального опыта» и, как следствие, не­ возможностью различения между аутен­тичным переживанием и симулякром; ре­лятивизмом, ведущим к снятию традици­онных бинарных оппозиций я/другой, разум/тело, культура/природа, реальное/воображаемое, целое/часть, тво­рец/творение, мужчина/женщина, чер­ное/белое, Бог/человек*. В результате пространство оказывается лишенным локальности, а время становится безвременным континуумом. Субъективность, как и социальная практика, в такой систе­ме координат утрачивают свою фиксированность и прежнее органическое един­ство, оборачиваясь текучей, перформа­тивной и фрагментарной, то есть гораздо более соответствующей описаниям в ви­де метафор «номадического субъекта», «киборга» и т.д.*.

Так, киборг в определении Д. Харавей — это постмодернистский субъект, возник­ший на сломе барьеров между человеком и животным, природой и техникой, реаль­ной социальностью и сферой виртуаль­ных иллюзий. В научной фантастике ки­борги обычно фигурируют как существа, внешне похожие на людей, действующие во многом подобно людям, но имеющие «электронику под кожей», что и открыва­ет перед ними новые возможности. Одна­ко мир киборгов не ограничивается лите­ратурой, считает исследовательница. Ген­ная инженерия, трансплантология, косме­тическая хирургия, а также современные средства коммуникации (факс, Интернет) делают всех нас в какой-то степени кибор­гами, оснащая человеческое тело искусст­венными объектами, «взламывая идентичность органов, нарушая их порядок»?*. Потенциал киборга в его новых способностях: высокая интеллектуальная подвижность, культурная всеядность и отстранен­ность от каких-либо определенных догм, трансгрессивность с ориентацией на со­здание собственных образцов социальной и телесной активности, способность к рас­ширению и совместимости с множеством оболочек.

Именно сообщество киборгов представ­ляет новую модель «идеальной» сети — непубличной, вне территориальной, са­моорганизующейся системы, основан­ной на потенциальных связях, актуализи­рующихся в различных конфигурациях под конкретные проекты; системы поли­центричной (или без центральной коор­динации вообще), где горизонтальные коммуникации преобладают над верти­кальными. Возможность формирования и расширения такой сети киборгов пре­доставляет сам характер современной со­циальности, который Деррида раскрыл через описание [гипер] текста, потенци­ально открытого для вхождения новых креаторов*, а также для создания «частичных альянсов» — объединений на ос­нове фрагмента идентичности по прин­ципу тождества, а не аналогии*. Эта постчеловеческая «идеальная» сеть и способна, по мнению исследователей, предложить непростые задачи даже сверхсовременным, но все же по большей части ориентированным на челове­ческий фактор системам безопасности.

Что известно о сети киборгов? Не имея определенной локализации, она стано­вится постгендерной ассоциацией, со­стоящей из субъектов без определенного пола, поскольку утрата [границ] терри­тории на уровне отдельного агента озна­чает здесь утрату тела в его привычной трактовке и, соответственно, систему прописанных социальных кодов, определяющей социальную иерархию* и ее социальный автоматизм, который «останавливает и замыкает повторения на рав­новесии»*. В итоге детерриторизации/утраты телесности традиционные понятия и институты как раз и лишаются властной и распорядительной потенции. Сеть выводит их «в пространство чистых силовых взаимодействий»*.

Обращение к данным и выводам имею­щихся исследований в то же время показа­ло, что далеко не все коллективные акто­ры, обозначаемые современными анали­тиками как сети, отвечают определению постчеловеческой и постгендерной коа­лиции. Так, широко известная Аль-Каида не соответствует критериям «идеальной» сети. Анализ социально-демографических характеристик ее участников и организационной структуры обнаруживает ее сход­ный по полу состав, а соответствующие публикации в прессе позволяют понять роль и позицию женщин в организациях подобного типа — живых орудий террористической войны, исполнителей терак­тов, мобилизуемых в основном по линии родственных и личных связей*.

Этот факт имеет вполне очевидное объ­яснение. М. Киммел в статье «Гендерная мораль и политэкономия терроризма» отмечает, что традиционная гендерная модель мира, подвергшаяся пересмотру в ходе глобализационных процессов, ста­новится сегодня одним из главных орга­низующих принципов местного, регио­нального и национального сопротивле­ния, выраженного в терминах веры, эт­ничности или национализма. Изучая деятельность экстремистских групп Ев­ропы, США и исламского мира, Киммел приходит к заключению, что все они используют «приверженность мужеству» как символический капитал и идеологи­ческий ресурс для оправдания своих це­лей и способов борьбы, конструирова­ния образа врага и вербовки новых сто­ронников*.

Подобно большинству криминальных групп, молодежных националистических ячеек, локальных религиозно-фундамен­талистских движений и других маскулин­но-ориентированных объединений, террористические организации производят собственную структуру в режиме более или менее очевидной гендерной суборди­нации*. Из чего можно заключить, что значимость традиционных гендерных ро­лей, а также ориентация на поддержание определенной идентичности и корпуса религиозно-этнических метанарративов позволяет отнести террористические се­ти скорее к ранее известной категории ди­аспор, хотя и в глобальном масштабе.

Тем не менее идея борьбы с неведомыми сетями активно используется некоторы­ми политическими лидерами и группами влияния ряда стран для оправдания свер­тывания демократических свобод и мили­таризации, а в сфере международных от­ношений для образования новых военных альянсов, расширения географии превен­тивного военного строительства и даже для развязывания открытых вооружен­ных конфликтов, что в стратегической перспективе означает переход от локали­зованных, точечных антитеррористичес­ких атак к глобальному [контр]террору.