Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Книги

DominicLiven. Empire: Тhе Russian Empire and Its Rivals. London, JohnMurray, 2000. 486 р. (Рецензия была опубликована в журнале «Times Literary Supplement» 20 октября 2000 г. Печатается с сокращениями.)

Российская империя: взгляд с Запада

Доминик Ливен, профессор русской истории из Лондон­ской школы экономики, увлекается историческими сопоставлениями. В отличие от историков, подчеркивающих уникальность России, он обращает внимание не только на ее особенности, но и на сходство с другими европей­скими державами. Его последняя работа представляет со­бой сравнительное исследование государственного уст­ройства и политики четырех многонациональных импе­рий: Британской, Османской, Австрийской и Россий­ской.

Но сравнительный метод полезен для историка лишь там, где сопоставляемые феномены хотя бы отчасти похожи друг на друга. Не вполне ясно, отвечает ли этому критерию понятие «импе­рия», поскольку чаще всего создание империй провозглашается post factum, когда имперское государство присоединяет к себе (обычно, путем завоева­ний) территории, населенные иными народами. Мысль Сили* о том, что Британская империя создавалась словно в припадке безумия, применима и к остальным империям. Это означает, что страны не принимают осознанного решения «стать империей», но просто подводят под данное понятие свои тер­риториальные захваты, управляя приобретенными землями с помощью своих традиционных методов. По данной причине различий в подобных вопросах оказывается больше, чем сходства.

Читая книгу, невозможно избавиться от ощущения, что профессор Ливен изо всех сил убеждает себя в наличии хоть каких-нибудь общих критериев для ос­мысленного сравнения. Иной раз, отчаявшись, он просто отказывается от собственной затеи, предпочитая углубиться в историю интересующего его го­сударства.

Попробуем сопоставить, например, Россию и Британию. Первая стала импе­рией в XVI веке, покорив преемников Золотой Орды и открыв себе дорогу в Сибирь. В последующие века русские присоединили так много народов и рас, что к 1900 году стали меньшинством в собственной стране. То же самое мож­но сказать о Британской, Османской и Габсбургской империях.

Но уникальность русского пути в том, что Россия приступила к строитель­ству империи еще до того, как смогла развить чувство национальной иден­тичности. Это совершенно не похоже на опыт Британии и других европей­ских держав, сформировавшихся как нации задолго до начала внешней экс­пансии.

Если же принять во внимание тот факт, что русская экспансия была сухопут­ной, а не морской, из-за чего метрополия и колонии географически примыка­ли друг к другу, становится понятным, почему русские даже не догадывались, что создают самую настоящую империю.

Именно поэтому 1991 год, когда бывшие республики одна за другой отпали от России, стал для русских настоящим шоком. Следствием тех событий стала не только утрата имперского статуса, но и потеря национальной идентичности. Эта важнейшая тема, совершенно не раскрытая в работе Ливена, стала центральной для книги Джеффри Хоскинга «Россия: народ и импе­рия»*.

Второе серьезное отличие русской политической системы от ее британского аналога обусловлено разными методами управления. Предельно централизо­ванная российская бюрократия не допускала подлинного самоуправления. Знаменитый доклад лорда Дархэма*, заложивший основы самоуправления в Канаде, а затем в других «белых» владениях британской короны, был бы со­вершенно немыслим в царской России (хотя для Финляндии было сделано ис­ключение). Или — невозможно представить, чтобы Санкт-Петербург согласил­ся на раздел власти по образцу «австрийского компромисса» 1867 года, пре­вратившего империю Габсбургов в дуалистическую монархию. И,разумеется, в Советском Союзе никогда не появился бы документ типа Вестминстерского статута 1931 года, в соответствии с которым британские доминионы получали практически полный суверенитет.

Третье значительное различие между Российской и Британской империями лежит в сфере культуры. Англичане не пытались ассимилировать население своих колоний, а русские активно этим занимались. В данном случае они больше походили на французов, которыми, к сожалению, автор рецензируемой книги не интересуется.

Не слишком убедителен Ливен и там, где он пытается сравнивать империи Ро­мановых и Габсбургов. Весьма подробно излагая историю австрийского госу­дарства, он говорит о том, сколь важно было для Габсбургов добиться статуса великой державы, и какое огромное значение в этой связи они придавали во­енной мощи. Сходство с правлением Романовых в том, что обе династии под­чиняли внутреннюю политику «военным приоритетам и соображениям международного престижа». Но тем параллель и исчерпывается.

Впрочем, если отвлечься от неимоверных усилий по поиску аналогий, то в книге можно отыскать массу любопытной информации по каждому из четы­рех упомянутых государств.

В последней главе, посвященной распаду империй, Ливен осуждает попытки «вывести всеобъемлющий научный закон», управляющий подобными процес­сами. Действительно, параллелей здесь не слишком много. По словам автора, «экстраординарность и даже уникальность» упразднения СССР в его бескров­ности и целенаправленном желании господствующей нации избавиться от имперского бремени. «Ельцинская Россия распустила Советскую империю, буквально навязав независимость Белоруссии и пяти республикам Централь­ной Азии».

Данное утверждение нуждается в уточнении. В ходе знаменитой встречи ли­деров России, Белоруссии и Украины в Беловежской пуще в декабре 1991 го­да СССР был упразднен не потому, что кому-то «навязали» независимость, но в силу того, что республики уже являются de factoсуверенными. Центробеж­ные силы, разрывавшие Советскую империю, оказались слишком мощными. Я согласен с заключительным выводом Доминика Ливена: идея воссоздания Российской империи — полная чушь. Важнейшая задача, стоящая перед ны­нешней Россией, заключается в том, чтобы направить национальную энер­гию не вовне, а внутрь, на утверждение правовых начал и жизнеспособной экономики, которая превратит страну в великую державу в современном смысле слова. Именно отсюда родится чувство национальной идентичности, не зависящее более от господства над другими народами.

Ричард Пайnс, профессор Гарвардского университета, США

Перевел с английского Андрей Захаров

TerryMartin.

ТЬеMfirmative Action Empire:

Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923 1939.

Ithaca & London: Cornell University Press, 2001. 496 р.

Большинство историков, занимающихся национальным вопросом в СССР, игнорируют русских или относятся к ним, как к «существующим по умолча­нию». В лучшем случае о них упоминается вскользь как о людях, которые не страдали или не пользовались преимуществами, все зависит от точки зре­ния из-за своей национальной принадлежности. Одна из сильных сторон книги Терри Мартина «Империя гарантированных прав» в том, что автор в полной мере поворачивается «лицом к русским». К тому же национальный вопрос рассматривается им не изолированно, а как часть общей картины со­ветской политики, в связи с другими проблемами, тесно с ним соотносящи­мися.

Когда большевики пришли к власти, они были привержены идее мировой пролетарской революции и относились к национальному вопросу как к вто­ричному, но важному в краткосрочной и среднесрочной перспективе, пока человечество не переболеет юношеской хворью «буржуазного национализ­ма». Они разработали систему мер по гарантированию национальных прав (или «коренизации»). Предполагалось, что программы такого рода будут способствовать развитию у нерусских народов чувства своей национальной иден­тичности, что создаст предпосылки для преодоления врожденных пороков национализма и совершения исторического прыжка к полностью зрелому ин­тернационализму.

С этой целью советский режим устраивал начальные школы с преподавани­ем на местных языках; курсы для взрослых по «борьбе с неграмотностью» читались на национальных языках; на всевозможных языках открывались газеты и издательства. С этой же целью некоторые «устные» языки были до­полнены письменностью со своим словарем и грамматикой. Для «корен­ных» народностей были организованы специальные курсы, призванные по­мочь им самим справляться с администрированием на подведомственных территориях, чтобы русским не приходилось делать это за них. Мартин на­зывает подобные меры наиболее амбициозной программой по обеспечению гарантий национальных прав из всех, когда-либо предпринятых государст­венной властью.

Принимая во внимание степень смешения этнических групп на большей час­ти советской территории, единственной основой бесконфликтного нацио­нального развития СССР могла бы стать разработанная австро-марксистами идея персональной культурной автономии, согласно которой семьи и отдель­ные личности имели бы право следовать своим традициям и религиозным ве­рованиям. Члены каждой этнической группы избирали бы собственные представительные органы для контроля над образованием, культурой, экономиче­ским благополучием, равно как и другими вопросами, напрямую связанными с национальной идентичностью.

Подобная политика, однако, влекла за собой признание концепции прав от­дельной личности, которую коммунисты в принципе отвергали как несостоя­тельную. Поэтому они были вынуждены решать национальные проблемы коллективистским и территориальным способами. Один из них ассимиляция национальных меньшинств крупными этносами в рамках государственно-ад­министративных единиц. Проблема здесь заключалась в том, что в большин­стве регионов подобный путь привел бы к русификации, а именно этого ком­мунисты хотели избежать. Другой вариант предполагал создание для нацио­нальных меньшинств небольших административных образований.

Поначалу они выбрали второй путь. К середине 1920-х годов на всех уровнях, вплоть до самых низших, были созданы национальные советы каждый со своей школой, судом, администрацией. Это были, вероятно, мельчайшие на­ционально-административные образования, которые когда-либо знала исто­рия. Тем не менее, всегда находилось меньшинство внутри меньшинства, ко­торое чувствовало себя обделенным. Таким образом, предложенная система на самом деле обостряла вражду, вместо того чтобы приглушить ее.

К тому же вся схема таила в себе антирусский заряд. Вот лишь один пример: Украина особенно рьяно создавала местные национальные советы для поля­ков, евреев, греков, армян, немцев и т.д. Но не для русских. Предоставить национальные советы и им означало бы отдать власть в руки русских в круп­нейших городах, таких как Харьков и Донецк, а также на большей части вос­тока и юга Украины. В итоге русские дети по всей Украине были вынуждены посещать школы с преподаванием на украинском, часто к неудовольствию ро­дителей, которые не могли взять в толк, зачем их отпрыскам учить этот «кре­стьянский диалект».

Медленно и неохотно большевистские лидеры осваивали «русский вопрос». И дело не только в том, что этнических русских возмущал их новый статус. Госплан и экономические ведомства с самого начала подозрительно относи­лись к такому гарантированию национальных прав, особенно в части предо­ставления привилегий нерусским абитуриентам и соискателям на инженер­ных и технических факультетах ведущих университетов. Планируя экономическое развитие нерусских регионов, они находили, что гораздо проще посы­лать туда русских архитекторов, инженеров и опытных рабочих, чем усердно тренировать азербайджанцев, башкир или казахов строить, оснащать и запус­кать новые фабрики. Русский язык также рассматривался как наиболее пред­ почтительный для подобных целей.

Озлобленность русских и потребность в эффективной экономической поли­тике были основными доводами против «коренизации». Политический кри­зис достиг своего апогея в период коллективизации сельского хозяйства. Мар­тин ссылается на конкретную веху зерновой кризис декабря 1932 года. Уже осенью стало ясно, что реквизиции зерна на Украине и Северном Кавказе ока­зались намного ниже запланированного уровня. Коллективизация сельского хозяйства в украинских регионах встречала большее сопротивление, чем в русских. 14 декабря Политбюро приняло постановление, в котором называло ошибки украинизации главной причиной срыва зерновых заготовок. По­скольку украинизация была ключевым аспектом программы «коренизации», этот документ ставил под вопрос национальную политику в целом. Потакание национальным чувствам украинцев, даже посредством «коренизации», пред­ставлялось теперь весьма опасной затеей.

После 1932 года политика «коренизации» продолжалась, но ее практическое воплощение радикальным образом изменилось. На протяжении нескольких последующих лет национальные местные советы были в основном упраздне­ны. Украинизация на территории РСФСР была приостановлена, а вместо нее стала поощряться ассимиляция с русскими. Русский язык начали повсеместно преподавать в школах. От национальных подразделений в армии отказались, а русский стал единственным языком воинского общения. Пятилетние планы сначала разрабатывались для Советского Союза в целом и лишь потом «спус­кались» в национальные республики. «Буржуазные националисты» арестовы­вались, а национальное республиканское руководство подверглось чистке, в случае Украины двойной.

Но было ли все это русификацией? С моей точки зрения, Мартин вполне оп­равданно говорит, что нет. В конечном счете, разрушение исконно русских национальных институтов крестьянской общины, православной церкви, культурного наследия безжалостно продолжалось. Русские по-прежнему не имели своей коммунистической партии, собственной столицы, националь­ной академии наук. Скорее то была советизация навязывание унифициро­ванной советской модели социального и культурного развития, осуществляв­шееся с помощью русского языка. Сами советские лидеры называли происходящее «братством народов».

Великолепная книга Мартина гораздо богаче, чем о ней можно рассказать в короткой рецензии. Благодаря его блестящей эрудиции мы ясно видим, как национальный вопрос переплетался с другими политическими проблемами и какую важную роль он сыграл в советской истории.

Джеффри Хоскинг, профессор Лондонского университета

Перевел с английского Григорий Титаренко

comments powered by Disqus

Из последнего