Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Книги

ГДР: миролюбивое государство, читающая страна, спортивная нация? Редактор-составитель Т. Гроссбельтинг. — М.: Мысль, 2017. — 384 с.

Память и мифы о «диктатурах счастья и покоя»

Владимир Рыжков, политик, публицист

Удивительное дело — больше половины населения современной России жили в сознательном возрасте в СССР и, следовательно, должны иметь ясные и непротиворечивые представления о том, что это было. Но не тут-то было!

Чем дальше удаляется от нас 1991 год, год драматического распада Советского Союза, тем, как кажется, российское общество хуже помнит советскую жизнь и еще хуже понимает ее. Память о реальной жизни при социализме все больше замещается бесчисленными мифами: о самом вкусном на свете пломбире, самой жирной колбасе, доступном всем желающим бесплатном жилье, жизни в достатке и без дефицита. Молодежи все чаще рассказывают небылицы о самом лучшем в мире оборудовании, о превосходстве СССР в технологиях, об отдыхе буквально всей страны на роскошных курортах Крыма и Кавказа, о счастливой жизни в колхозах и миролюбивой внешней политике Москвы. «Совтальгия» впервые остро проявила себя в конце кризисных 90-х, когда вся страна бросилась слушать советские «Старые песни о главном». И с той поры ностальгия по СССР только набирает силу.

В немалой степени этому способствует почти полное отсутствие научной рефлексии на тему политической природы и обыденных черт советского строя и советского общества. Редкие исследования в этой области только подчеркивают этот зияющий пробел научного знания о важнейшем периоде отечественной истории. Если же общественные науки не предоставляют обществу достоверных знаний и объяснений советского прошлого, общество все больше падает в объятие мифотворцев, пропагандистов и апологетов. Утопические мифы о золотом веке в СССР укореняются тем сильнее, чем менее в стране серьезного обсуждения и чем болезненнее воспринимается травмирующий опыт кризисных 80–90-х годов.

Со схожей проблемой столкнулась после 1989 года — после падения Берлинской стены и объединения двух германских государств — Германия. В ней вскоре после объединения появилась (среди восточных немцев) и набирала немалую силу «остальгия» — ностальгия по счастливой и беззаботной жизни в коммунистической и просоветской ГДР. Как и в России, в новых землях ФРГ важную роль в утопической мифологизации гэдээровского опыта сыграли сложности переходного периода — закрытие предприятий, безработица, потеря многими прежнего социального статуса и чувства защищенности, чувство «второсортности» по отношению к более богатым и влиятельным западным немцам.

Так ли опасна «совтальгия» и «остальгия» для успешного развития России и ФРГ? Или же речь идет лишь о закономерной и не слишком беспокоящей реакции двух схожих посткоммунистических обществ на слишком резкие, радикальные, ломающие привычные быт и социальные отношения перемены? И время само залечит общественные раны и сдаст в утиль мифы о «диктатурах счастья и покоя» — по мере ухода поколений, живших в СССР и ГДР?

«Совтальгия» и «остальгия» несут в себе две серьезные опасности — практическую и моральную. Практическая опасность заключается в том, что постгэдээровское и постсоветское общества, ностальгируя по политической диктатуре и экономике всеобщего распределения, выдвигая на первый план модель государства-ментора, господствующего над каждым человеком и всем обществом, как и модель экономики, в которой решения принимает чиновник, а не предприниматель и где от отдельного человека ничего не зависит, блокируют тем самым модернизацию своих общественно-политических систем и отношений, а также предопределяют свои неудачи в глобальной рыночной конкуренции. В результате миф о счастливой жизни в СССР/ГДР буквально блокирует современное развитие российского и восточногерманского обществ, а миф о «богатой жизни» в СССР и ГДР обрекает восточногерманцев и россиян на застойную бедность.

Гэдээровская и советская мифология должна быть расколдована. Трезвая правда о коммунистическом прошлом нужна не только во имя святой самой по себе цели — исторической правды, но и как необходимое практическое условие для реформ, инноваций, самоизменений, отказа от моделей, как раз и доведших СССР и ГДР до исторического и государственнополитического краха (оба «прекрасных» и «счастливых» государства прекратили свое существование в силу нежизнеспособности и неконкурентоспособности своих общественно-политических и экономических систем). Моральная же опасность двух ностальгий состоит в оправдании и нормализации принципиального аморализма в политике и общественной жизни. Режимы СССР и ГДР (как и других коммунистических диктатур) оправдывали любые свои преступления против личности, свободы, собственности, общественной солидарности и человеческого достоинства как раз тем, что взамен подавали на стол раздавленных ими народов «самый вкусный пломбир» и «уверенность в завтрашнем дне». Нормализация насилия, бесправия, безмолвия, безволия и покорности, всевластия государства и ничтожности человека перед его лицом разрушает все моральные основы общества. Ностальгия по аморальным системам закрывает дорогу для становления правового и конституционного государства, создания справедливого и независимого суда, уважения личности и индивидуальной свободы. Зато открывает путь к обогащению правителей за счет остального народа, насилию и бесправию, разрушению общественного доверия и согласия. Мифологизированный и обласканный народной памятью аморализм ничего не оставляет от «общего блага» — единственного смысла существования государства. О каком «общем благе» может идти речь, если на место моральных ценностей и принципов «совтальгия» и «остальгия» тащат из прошлого прямо противоположную идею — господства политической целесообразности? Когда ради заполучения «самого вкусного пломбира» хороши буквально все средства. И когда при достижении государством своих целей (от строительства БАМа до победы в войне) вопрос цены, включая человеческие жизни, не обсуждается в принципе.

Безобидные на первый взгляд «совтальгия» и «ностальгия» на деле очень опасны. Они способны наглухо закрыть для восточных немцев и россиян историческую перспективу не только свободы, но и достойного существования.

Немцы раньше нас осознали эту проблему и эту опасность, «остальгия» уже много лет находится в центре как общественных дискуссий, так и научных исследований в ФРГ. Немцев пугает сохраняющееся отставание в развитии восточногерманских земель, как и сложности культурной и социальной интеграции двух частей германского государства (ФРГ до сих пор во многом остается «одним государством двух народов»)

Прекрасным примером всестороннего и глубокого анализа «остальгии» и гэдээровского прошлого является вышедшая недавно и на русском языке коллективная монография группы германских историков «ГДР: миролюбивое государство, читающая страна, спортивная нация?». Авторы сборника констатировали, что «воспоминания о ГДР… продолжают носить взаимоисключающий характер, их едва ли можно привести к единому знаменателю». А также то, что в официальной «исторической политике» рассказ о ГДР носит исключительно черный, негативный характер, что существенно расходится с памятью самих восточных немцев, гораздо более терпимых к своей прошлой жизни. И еще один разрыв первого и второго — с академической исторической наукой. Авторы делают попытку не примирить, не сблизить, но хотя бы уменьшить пропасть, пролегающую между тремя этими немецкими дискурсами по истории ГДР.

Структура книги могла бы вдохновить российских историков на попытку написания подобного труда. Немецкие авторы постарались объективно исследовать 14 самых важных и устойчивых мифов о ГДР. В частности, о передовом мировом уровне восточнонемецкой экономики и промышленности, о ГДР, как «государстве Штази» (политической полиции), о молодежи в ГДР, равенстве и широких правах женщин, о ГДР как «рабоче-крестьянском государстве», о доброжелательном восточногерманском «интернационализме», о мирной внешней политике, о великом спорте ГДР как символе превосходства общественной модели, о ГДР — «самой читающей стране», об антифашизме восточного Берлина, о «народном» характере армии ГДР, о «самом лучшем школьном образовании» — образце для Финляндии и др. Строгое историческое исследование подтвердило мифологический и пропагандистский характер большинства из этих направлений, как, впрочем, и неоднозначность части из них.

Многое из того, что описывают авторы, коррелирует, что и понятно, с нашим советским опытом.

Экономика ГДР в течение 40 лет существования восточного государства все сильнее отставала от западногерманской. Например, производительность труда была поначалу ниже на 9–12%, а под конец уже на треть. Многие крупнейшие государственные программы (нефтехимия, атомная энергетика, авиастроение, электроника) кончились крахом. Главные причины неудач, как и в СССР, — плановый характер экономики и вытекающий из этого дефицит — качества и инноваций.

Как и в СССР, в ГДР затевались время от времени косметические экономические реформы, но все они ничего не меняли по существу. Как и в СССР, социальная политика ГДР «с самого начала никак не соотносилась с экономическим потенциалом» страны. Необходимость выполнять широкие социальные программы вела к росту внешнего долга. За 1970-е годы он вырос в 10 раз — с 2 до 25 млрд валютных марок. Экономика постепенно шла к упадку и в конце концов к краху.

Чрезвычайно интересен для нас анализ роли Штази (Министерства безопасности ГДР), а также исторической эволюции этой роли. Если в «сталинский период» (1945–1956 гг.) диктатура СЕПГ опиралась на тотальное насилие, и Штази была основным его инструментом, то в 1970-е годы, при Э. Хонеккере (как в СССР — при Л. Брежневе) — по мере некоторого повышения уровня жизни уменьшилось идеологическое давление на граждан и снизилась потребность в репрессиях. В этот период Штази начала заниматься в первую очередь «сбором информации, контролем и манипуляциями». Кризис конца 1970–х вновь вызвал недовольство населения и репрессии Штази в последний период существования ГДР снова расширились. В целом можно сделать общий вывод — без структур ВЧК — НКВД — КГБ в СССР и Штази в ГДР диктатуры коммунистических партий не удержались бы так долго.

Как описать и определить состояние двух советских обществ в последние десятилетия их истории? На примере рабочего класса ГДР авторы приходят к выводу: «для рабочего класса более характерным было нерасторжимое сосуществование одобрения и неприятия, приспособленчества и брюзжания, послушания и протеста… угрюмая лояльность».

Схожая картина открывается в исследовании роли и места спорта в ГДР и СССР. Целью руководства ГДР было опередить в спорте высших достижений ведущие западные державы, прежде всего ФРГ и США, и поднять тем самым собственный престиж, укрепить легитимность диктатуры СЕПГ в глазах граждан. Для этого применялись осмотр всех детей с целью отбора самых здоровых и крепких из них, огромный гос-аппарат тренеров и спортивных функционеров, дорогостоящие базы подготовки.

На спорт высоких достижений тратились колоссальные деньги, в то время как площадки для развития физической культуры в городах и при школах пришли в полный упадок. Здесь не было ни спортивной одежды, ни инвентаря. Многие великие спортсмены убегали из ГДР на Запад (более 600 известных спортсменов за период существования ГДР).

Наконец, в ГДР была создана государственная системам допинга, которая приносила золотые медали, но калечила здоровье спортсменов (особенно спортсменок). А «в дни, когда рушился режим СЕПГ, оказалось, что политическая роль спорта высоких достижений ГДР не имеет никакого значения».

Мифом на поверку оказывается и представление о ГДР (как и о СССР) как «социальном государстве». Гарантии права на труд в реальности означали скрытую безработицу (под конец ГДР — 15% от занятого населения), низкую производительность труда и низкое качество продукции, хронически низкую заработную плату. Не решило руководство ГДР (как и СССР) и пенсионную проблему: до самого конца пенсии оставались крайне низкими, а сама система — несправедливой.

Как и СССР, ГДР был милитаризированным государством. Каждый четвертый или пятый из всех занятых состоял в военных или полувоенных организациях или имел по работе отношение к вопросам внутренней или внешней безопасности. «Образ миролюбивого государственного социализма был не более чем мифом». Более того, «военные и полувоенные структуры составляли несущую конструкцию в архитектуре господствующего режима СЕПГ». Сама армия была строго изолирована от общества и отнюдь не была народной.

При всем сходстве опыта граждан СССР и ГДР между ними в то же время были очевидные различия. СССР не был страной разделенного народа и у него не было «Западного СССР» с более высоким уровнем жизни и более свободной жизнью. В этом смысле перед глазами граждан СССР и нынешней постсоветской России не было и нет примера другой, более привлекательной «национальной жизни». Это делает задачу преодоления «совтальгии» более сложной, чем преодоление немцами «остальгии».

Кроме того, в ФРГ задача осмысления коммунистического прошлого масштабно решается на государственном уровне. Созданы специальные ведомства и учреждения, занятые осмыслением немецкой истории, специальные комиссии и экспертные группы, федеральные фонды и федеральные уполномоченные и т.д. В России нет ничего подобного, такая задача даже не ставится. Более того, российский постсоветский авторитаризм черпает вдохновение из режима СССР и всячески культивирует и эксплуатирует советские мифы и советскую культуру, отыскивая в них в том числе и собственную легитимность.

Завершая, хочется повторить: Россия остро нуждается в исследованиях и выводах, подобных тем, что нашли себе место в обсуждаемой здесь крайне интересной и поучительной книге.

comments powered by Disqus

Из последнего