Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Дневник

От горожанина к гражданину: долгий путь к понятию "гражданства"

 / 20 Мая.
 

В русском языке есть слова, которые очевидно похожи между собой, но очевидно же и различаются, выполняя разные задачи. Это, например, «волость» и «власть», «золото» и «злато», «горожанин» и «гражданин». Слова из таких пар иногда имеют значения пересекающиеся, а иногда совсем далекие. Волость и власть разошлись далеко, а золото и злато – не так далеко. 

В парах такого рода первое слово обычно исконно русское, а второе заимствованное из церковнославянского языка. Родившиеся в городе Фессалоники просветители Кирилл и Мефодий переводили богослужебные книги с родного для них греческого на язык соседей – тот, на котором говорили жившие в их городе и его окрестностях славяне. По мере распространения христианства этот язык пришел на Русь вместе с церковной службой и переводными книгами. С тех времен разговорный и книжный языки в нашей культуре различались. В парах, о которых мы говорим, первое слово (например, «волость» или «горожанин») каждый говоривший на русском языке знал с детства как бытовое слово, а второе («власть» или «гражданин») – мог услышать во время богослужения или встретить при чтении или переписывании книг. Первое слово было обычное разговорное, а второе слово – для особых случаев. 

Разговорное и книжное слова изначально, как правило, имели одно и то же значение, но по мере развития языка и накопления литературного багажа, функции их расходились. За первыми часто закреплялись общеупотребительные, конкретные и бытовые значения, а вторые все чаще использовались (помимо богослужения) в абстрактных рассуждениях, высокой риторике и поэзии. «Золото» – это металл, элемент из таблицы Менделеева, а «злато» – то, над чем чахнет кощей, поэтически окрашенное недоброе богатство. Волость – административная единица, а власть – чуть ли не самый важный политический термин в русском языке. Так и с горожанином – гражданином: городским бывает романс, а гражданской – поэзия; горожанин – просто житель города, а гражданин – что-то высокое и не очень понятное. 

Размежевание значений этих слов было долгим. Историк Павел Лукин на примерах из русской письменности XI-XIV века показывает, что в оригинальных русских текстах слова горожанин и гражданин значили «житель города». А вот в переводных текстах появляется другое значение. Например, в этом отрывке из переведенного в начале XIII византийского сборника изречений «Пчела»: «Ти гради добрѣ стоять, въ нихъ же гражане князя слушають, а князь закона» (То государство хорошо управляется, чьи граждане подчиняются правителю, а правитель – законам). Похожим образом слово гражданин (гражанин) употребляется в других переводных памятниках, например в древнерусском тексте «Иудейской войны» Иосифа Флавия. Иногда и в переводах слово гражданин значит «горожанин» и, наоборот, в оригинальные тексты могло проникать значение «гражданин», но все-таки размежевание двух значений на «родное» и «переводное» выявляется хорошо. 

Понятие «гражданин» было, таким образом, импортированным в русском языке. «Полисная, гражданская терминология оставалась чуждой живому древнерусскому языку, пишет Лукин. – В живом древнерусском языке отсутствовали понятия, соответствующие греческим понятиям πóλις и πολῖται. Не случайно, между прочим, что сторонники «полисной» теории древнерусского общественного строя вынуждены подыскивать для обозначения древнерусских «граждан» понятия, либо имевшие очень общее значение («людие»), либо вообще не существовавшие в реальном языке.

Размежевание церковнославянского языка и разговорных употреблений продолжается все последующее время. И, вероятно, к XVIII веку за гражданином окончательно закрепляется то особенное значение, не «городское», а «государственное», которое близко нынешнему. Этим языковым изменениям сопутствовали и изменения в осмыслении источников государственной власти. В России, как и в Европе, идут поиски рациональных оснований человеческого общежития. К началу XVIII идея русского государства из преимущественно религиозной становится преимущественно светской. В те времена это, конечно, все еще монархическая идея, но в ее основе уже не мистическое перемещение центра православного мира из Рима в Константинополь, а затем в Москву («Третий Рим»), а – естественный закон и общественное согласие. 

При Петре I появляются выражения «добро общее» и «государственный интерес». «Петру принадлежит важная заслуга первой попытки дать своей бесформенной и беспредельной власти нравственно-политическое определение, – писал Ключевский. – Настойчиво твердя в своих указах о государственном интересе как о высшей и безусловной норме государственного порядка, он даже ставил государя в подчиненное отношение к государству как верховному носителю права и блюстителю общего блага». В трактате Феофана Прокоповича «Правда воли монаршей во определении наследника державы своей» русский исследователь Александр Лаппо-Данилевский усматриваел влияние идеи договора, восходящей к Томасу Гоббсу. «Наследная монархия имеет начало от первого в сем или оном народе согласия, – пишет Феофан… – при учреждении наследной монархии народ «воли общей своей совлекается» и отдает ее монарху своему для того, чтобы он владел им к общей пользе, причем обязуется «единожды воли своей совлекшися», никогда не употреблять ее и повиноваться монарху и его наследникам. В 1726 году появляется переведенная по настоянию Петра I книга немецкого просветителя и правоведа Самуила Пуфендорфа «Об обязанностях человека и гражданина» (в русском переводе XVIII века — «О должности человека и гражданина по закону естественному»). Пуфендорф, писавший в XVII веке, категорически отрицал право гражданина на индивидуальное неповиновение, а идея представительства интересов в республиканском духе раннему немецкому Просвещению не была свойственна. 

В оде «Должности общежития» Василия Петрова, переложенной с французского стихотворения Антуана Леонара Тома – гражданин это, как и в переводе Пуфендорфа, «должность» (то есть, в современном русском значении обязанность). «Любезна должность гражданина Забвенна ныне у людей!». И, конечно, в книге Александра Радищева "Путешествие из Петербурга в Москву" слово гражданин обретает то значение, которое мы хорошо знаем: "Трудно становится исполнение должности человека и гражданина, ибо нередко они находятся в совершенной противуположности". Это характерное для русской культуры значение, которое мы знаем благодаря поэзии Кондратия Рылеева, Николая Некрасова и даже Евгения Евтушенко ("Поэт в России больше, чем поэт. В ней суждено поэтами рождаться лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства, кому уюта нет, покоя нет"). Это понятие скорее публицистическое и поэтическое, чем юридически оформленное, о чем я подробнее писал в статье "Должность общежития"

Максим Трудолюбов 

comments powered by Disqus