Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Дневник

Советское наследие: надуманное и действительное

 / 22 Июл.
 

Захватив власть и доведя политическое противостояние до гражданской войны, большевики пошли на компромисс в экономике. Но компромисс — нэп — продолжался недолго. Попытки остановиться на двуукладной экономике, включающей и частные, и государственные отрасли, попытки сделать крестьянство союзником власти были отброшены. Современные исследования показывают, что продолжение тенденций, установившихся до революции, и даже продолжение развития в русле двуукладной экономики нэпа, вероятно, дало бы стране более устойчивую и широкую модернизацию, чем та, что была реализована Сталиным. Но выбран был путь отказа от любых компромиссов с экономической реальностью. Советский проект развития, по-настоящему начавшийся со слома нэпа и всеобщей коллективизации, заново нарисовал карту России — новые города, предприятия, электростанции, дороги, новые связи, пути сообщения и границы задали колеи развития на все последующее столетие. 

В России холодно, но в процессе чрезвычайной индустриализации она сумела сделать себя еще холоднее. Конечно, ни царь, ни тиран не могут изменить климат, но они могут велеть подданным строить города там, где тепло, или там, где холодно. И тогда — в пересчете на душу населения — страна может стать «теплее» или «холоднее». 

Экономисты Клиффорд Гэдди и Барри Икес в своей недавней книге приводят исследование «цены холода» и сравнивают судьбу городов Пермь и Дулут, Миннесота: они похожи по климатическим и экономико-географическим условиям. Население обоих городов в начале ХХ века было одинаковым — около 50 тысяч человек. Пермь развивалась как один из важнейших центров оборонной промышленности. Дулут развивался как один из центров сталелитейной промышленности США. Но сегодня в Дулуте 86 тысяч жителей, а в Перми — миллион. 

Почему такой успех у Перми и такой провал у Дулута? Потому что Пермь развивали по плану, а Дулут нет. С 1930-х по 1960-е годы в Перми было создано 12 огромных предприятий, встроенных в производственные цепочки прежде всего оборонной отрасли Советского Союза. Дулут тоже хотел стать большим, но не смог — не выдержал конкуренции с другими промышленными центрами в силу холодного климата и удаленности от рынков. К началу 1990-х годов на гражданскую продукцию в Прикамье приходилось лишь 10% всего производства. Дело, конечно, не в одном этом регионе: 85 из 100 самых холодных городов России и Северной Америки c населением более 100 тысяч человек находятся в России (10 в Канаде и пять в США). 

Рыночная индустриализация вероятнее всего не привела бы к появлению гигантских, холодных, удаленных городов. И дело, конечно, не только в средних температурах. На севере США и в Канаде — в регионах, которые можно сравнивать с Россией, — производство и деловая активность в течение всего ХХ века по мере высвобождения людей из сельского хозяйства постепенно сдвигались к океанам. В СССР же, в условиях ограниченной внешней торговли и плановой экономики, порты и торговые узлы не стали центрами притяжения для людей, поэтому люди шли в сибирские города. 

Нерыночная индустриализация — в силу оборонной логики расположения предприятий и логики производственных цепочек — сделала это возможным. Это не совсем приговор, но почти приговор: то, что уже сделано, нужно долго лечить, ну или — не лечить. И сохранение экономической географии, унаследованной Россией от Советского Союза, и ее постепенное преобразование — это практически вечные дополнительные издержки для страны. В такой ситуации элементы центрального планирования будут нужны всегда. 

И значит всегда будет сохраняться давление на любых будущих политических лидеров России, требующее роста государственных расходов и мобилизации ресурсов на непроизводительные отрасли, прежде всего на оборону. Поэтому советская экономика, давно исчезнув, еще долго будет тянуть экономику России за собой. И такая чрезвычайная экономика требует чрезвычайной политики. Поддаться «гравитации диктатуры» в России легче, чем преодолеть ее. Нынешнее руководители практически отдали себя во власть этой силе. 

Помимо физического есть и институциональное наследие. И оно тоже порождено спецификой чрезвычайной модернизации. Чтобы обеспечить насильственное развитие промышленности, оплаченное насильственно извлеченными из сельского хозяйства средствами, был нужен мощный силовой аппарат. Революционная, а позже «социалистическая» законность представляла собой силовой обеспечительный механизм, никакого отношения к защите права и правосудию не имевший. В государстве, где существовала высшая политическая цель, целесообразность обязана была быть выше прав граждан.

В этом, а не в абстрактной любви российских граждан ко всему советскому состоит реальное притяжение прошлого. Внешние элементы «советского», проявившиеся в минувшие 10 лет, — лишь политическая эксплуатация ностальгии, тоски по определенности и социальной справедливости, с которой ныне живущие в России поколения связывают эпоху позднего СССР. Тяга, которую российскому обществу действительно нужно преодолевать, — это созданные предшествующими поколениями организации, построенные ими города и заложенные ими установки. 

Максим Трудолюбов

Полностью текст опубликован на ресурсе InLiberty.ru

comments powered by Disqus