Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Дневник

Терзания догоняющих

 / 22 Сен.
 

В 2005 году в интервью швейцарскому журналу Das Magazin писатель Орхан Памук сказал: «Тридцать тысяч курдов и миллион армян были убиты здесь, и почти никто не рискует говорить об этом. Вот я и говорю». Этого было достаточно для предъявления ему обвинений по свежей на тот момент уголовной статье об оскорблении турецкой нации и институтов турецкого государства. 

Обвинения не были поддержаны более высокими инстанциаями, так что все обошлось. А в 2006 Памук - первым из турецких писателей - получил Нобелевскую премию. Но это лишь разожгло, иногда в буквальном смысле, дискуссию о его творчестве: романы Памука хорошо продавались, но сторонники обвинений в оскорблении Турции жгли его портреты на улицах. 

В России иногда жгут книги и обвиняют их авторов в экстремизме (Владимир Сорокин), обвиняют писателей в пропаганде нетрадиционной сексуальной ориентации и попытках пересмотра истории (Людмила Улицкая). Бывает, закрывают выставки, отменяют концерты, предъявляют обвинения художникам - и все это в попытке корректировать публичную среду.

По существу, претензии к публичным фигурам у нас примерно те же, что у турецких консерваторов к Памуку. Он вынес из избы темы и сюжеты, которые некоторым кажутся стыдными. «Памук добился международного признания такого уровня, которое до него не считалось возможным ни для какого гражданина Турции, – пишет политолог из Турции Айше Зараколь. – Но он сделал это, поднимая темы, которые турки не хотели бы обсуждать и высмеивая все то, чем турки хотели бы гордиться. Многие в Турции считают, что Памука наградили за то, что он подтвердил все худшее, что за Западе принято думать о Турции – от геноцида армян до того обстоятельства, что некоторые турецкие женщины носят платки ("Они же подумают, что мы как иранцы!")». 

Реакция на недавнюю Нобелевскую премию Светлане Алексиевич была похожей. Уголовного дела не было, но слов было сказано достаточно. В случае с Алексиевич были: «истеричный ксенофоб», «травоядная домохозяйка», «советская писательница второго эшелона». Болезненная реакция на публичное обсуждение нетриумфальных сюжетов выдает существование общественной травмы. Недовольная публичным обсуждением своих болезней часть общества ведет себя, как человек, отмеченный неким «пятном позора», о котором он знает и которое всеми силами пытается скрыть. Айше Зараколь, ссылаясь на американского социолога Эрвинга Гоффмана, называет это больное место «стигмой». Общественная стигма - в этом понимании - есть расхождение между виртуальной и действительной социальной идентичностью, ощущение недостаточного признания, несоответствия имеющегося статуса тому, который представляется должным. Турки, пишет политолог, десятилетниями переживали внутренний конфликт: боязнь казаться «восточными», «отсталыми», «азиатскими», «нецивилизованными».

Иными словами, это самостоятельно на себя наведенное представление о недостаточном признании со стороны. С чеьей стороны? Со стороны тех, кто по умолчанию признается авторитетом, способным вынести суждение о «цивилизованности» или «продвинутости». В российском случае механизм тот же - доведенное в последние годы до степени негодования чувство недостаточного признания российской самостоятельности, уровня развития, эффективности государства. А до того были, конечно, и чувства недостаточности признания европейскости, триумфальности и продвинутости. А судьи кто? Как и в случае с Турцией - воображаемый Запад.

Стигма, «пятно позора» есть принятие нормативного стандарта самим носителем стигмы, а не навязываение его со стороны. Конфликт с Западом, недовольство Западом - неизбежное политическое течение в большинстве стран, прошедших через полосу модернизации по западному образцу. Характерные примеры - Россия, Турция и Япония. «Все три страны сформировались как политические единицы задолго до появления Вестфальской системы международных отношений. Все они обладали собственными устоявшимися пониманием того, что считать нормой, а что отклонением. Включение этих домодерных империй в Вестфальскую систему привело к тому, что их элитам все труднее становилось занимать привычную позицию самоутверждения за счет других, "отсталых". Прибывшие в новый мир "старые" империи сами стали "отклонением" от некоторой по умолчанию установившейся нормы. Завязался внутренний конфликт между новым положением в большом мире и привычкой быть хозяевами в своей округе». Очень важно, что признание неполноценности и дефицита модерности не было навязано извне – речь ведь не идет о колониях. Это представление было осознано и сконструировано во внутренней дискуссии каждой из стран (реформаторское крыло османской элиты, западники и славянофилы в России).

«Образованные слои и в России, и в Турции, и в Японии смотрели на ценности модерна как на образцы для подражания и были убеждены, что вестернизация – цель, которой государство может достичь, если приложит усилия, – пишет Зараколь. – Они считали это направлением развития, которое позволит им воссоздать их привилегированные позиции в новой нормативной среде. Элиты этих трех империй стали смотреть на себя и свои страны глазами европейцев, пусть и не соглашаясь по поводу конкретных действий по преодолению недостаточной европейскости своих стран».

Большинство народов мира вступили в свое время в содружество государств, опирающееся на чужие культурные корни и на малознакомые им нормы. Они присоединились к значимым международным игрокам, которые рассматривали их как отстающих. Эмоциональную цену, которую общества вынуждены платить за это сосуществование, в системе международных отношений принято не замечать. «На Западе могут не понимать, насколько всепоглощающим для общества может оказаться «клеймо отсталости»; насколько трудно действовать, находясь все время на виду у воображаемого Запада, который одновременно и идеализируется и подозревается в самых враждебных намерениях».

Эмоциональная травма, связанная с развалом Оттоманской империи, наступившим на исходе века, в продолжение которого турки восприняли стандарты модерности, превратила Турцию в общество, одержимое своим международным статусом, признанием и принятием. В реконструированном националистическом нарративе республики, неспособность модернизироваться, стать западными, видится главной причиной крушения Оттоманской империи. Иными словами, для турок, боль утраты империи переплетена с комплексом неполноценности по поводу недостаточной вестернизованности. «Только в Турции! – часто слышала я от родственников и друзей, пишет Зараколь. – Такое может случиться только в Турции». Предметы недовольства могут быть разными, но рефрен всегда один и тот же: «Если бы мы только жили при настоящей демократии, в современном государстве, среди цивилизованных людей; если бы наши сограждане одевались бы нормально, были бы вежливыми, не такими религиозными, не носили бы платки, не пытались бы хитрить и нарушать законы правила; не голосовали бы за такую партию как АКР». Есть, конечно, и параллельный нарратив об уникальности турецкой культуры. «Только Турцию постоянно обвиняют во всех смертных грехах; только Турция может послужить подлинным мостом между Востоком и Западом; никто не понимает Турцию; никто не ценит Турцию; турецкое общество слишком сложно для того, чтобы в нем могли нармально функционировать обычные политические институты».

Все это очень близко и понятно любому россиянину. Восторг перед «всем западным», который легко усмотреть в настроениях позднего СССР и который, как будто бы, мог быть одной из причин краха советской системы, имеет гораздо более глубокие корни и раннее происхождение. Это такая же часть российской культуры, как консерватизм. Это внутреннее движение, не навязанное никакими внешними силами. То, что происходит сегодня - это ответ сегодняшнего общества самому себе, его раздражение по поводу того, каким оно было 30 лет назад. Раздражение части элиты, которую недостаточно хорошо приняли на Западе и которая эту фрустрацию с помощью подконтрольных медиа распространила на значительную часть общества. И это, конечно, диалог - крайне раздраженный - между интеллигенцией, интегрированной в мир частью населения и всеми, кто себя таковыми не считает. Иными словами, это диалог внутри общества, а не вторжение внешних сил. Невозможно было бы привить людям идею модернизации, если бы ее не существовало на протяжении минувших как минимум 300 лет. Но и консервативный откат тоже имеет вполне внутренние основания, потому что это разочарование в достигнутом и чувство несоответствия реального положения дел воображаемому. 

Как бы ни кричали консерваторы о том, что что Турция (или Россия) – это уникальное сплетение противоречий и проблем, это все-таки не будет правдой. Как бы ни убеждала всех либеральная часть образованного сословия в том, что модернизация это гонка за лидерами Запада, и это тоже не будет правдой. «Внутриполитические нарративы Японии и России поражают сходством, – пишет Зараколь. – Все три страны – Россия, Турция и Япония – разрываются между Востоком и Западом. И во всех случаях это обстоятельство кажется то слабостью, с которой нужно бороться (выбрав одну из сторон), то благословением, которое нужно по-настоящему оценить (стать мостом между двумя мирами)». 

Максим Трудолюбов

Заметки на полях книги Айше Зараколь "После поражения" (Ayse Zarakol. After Defeat. How the East Learned to Live with the West)

comments powered by Disqus