Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Дневник

Джо Гулди, Дэвид Армитедж: Исторический манифест

 / 30 Янв.
 

Призрак преследует нас и наше время, призрак краткосрочного мышления.

Мы живем в ситуации ускоряющегося кризиса дальновидности. Уровень моря поднимается, города производят неизмеримое количество отходов, человек своими действиями отравляет океаны, землю и подземные источники вод для будущих поколений. Мы свидетели растущего неравенства внутри обществ, при том, что неравенство между государствами сглаживается.

Где безопасность? Где свобода? На что рассчитывать и где жить нашим детям? В мире не существует «комитета долгосрочного планирования», куда можно было бы позвонить и спросить, кто отвечает за подготовку к вызовам будущего. Практически все стороны человеческой жизни планируются, оцениваются, оформляются и оплачиваются на перспективу нескольких месяцев и лет. Возможностей освободиться от оков краткосрочности крайне мало. Разговор о долгосрочной перспективе большинству представляется бессмысленной затеей.

В век перманентных кампаний политики видят не дальше следующих выборов. Они произносят фразы о детях и внуках, но вопросы, которым они действительно придают значение, определяются циклами от двух до семи лет. В итоге меньше средств выделяется на инфраструктуру и школы и больше – на любую инициативу, которая обещает создание рабочих мест прямо сейчас. Краткосрочностью грешат и большинство коммерческих структур, связанных регулярной отчетностью. <…>

Не так трудно представить себе долгосрочный горизонт, как альтернативу краткосрочности. Гораздо труднее претворить долгосрочный взгляд в жизнь. Пытаясь вглядываться в будущее, индивидуальности и институты, сталкиваются с острой нехваткой знаний о том, как именно следует это делать. Вместо фактов мы давно прибегаем к теориям. Нам сообщали о том, что наступил конец истории, а мир стал плоским (отсылки к книгам, соответственно, Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории и последний человек» и Томаса Фридмана «Горячая, плоская и перенаселенная: зачем нам нужна зеленая революция и как она может обновить Америку»). 

Мы можем узнать из книг, что человеческую деятельность можно описать моделями, основанными на физических формулах, переосмысленных современными экономистами и политологами, что общества можно объяснить, изучив их эволюцию, начиная с тех времен, когда наши предки жили охотой и собирательством. Редакционные статьи применяют экономические модели к особенностям борьбы сумо и палеолитической антропологии (речь идет о книгах Стивена Левитта и Стивена Дабнера «Фрикономика»; Грегори Кларка «Прощай, нищета: краткая экономическая история мира»; Фрэнсиса Фукуямы «Происхождение политического порядка: c доисторических времен до Французской революции»). Журналисты повторяют эти уроки, а их авторы становятся признанными публичными интеллектуалами. Выведенные этими авторами принципы, кажется, указывают на неизменные правила, управляющие миром. Но они не способны объяснить меняющуюся иерархию экономик, изменения в половой идентификации и реконфигурацию банковской сферы, которую мы наблюдаем. Лишь изредка в обсуждениях звучит осознание, что процессы долгосрочных изменений идут вокруг нас – значимые для нас и вполне различимые. Окружающий нас мир полон изменений и не сводим к моделям. Кто обладает знаниями, нужными для того, чтобы терпеливо наблюдать и переводить для других эти вибрации глубокого времени? <...> Во времена кризиса краткосрочного видения миру нужен ориентир и надежный источник информации о том, как связаны между собой прошлое и будущее. Мы полагаем, что История – и как наука, и как предмет изучения – может быть тем самым арбитром, которого мы ищем.

Впрочем, те, кто обращался за решениями проблемы краткосрочного видения к профессиональным историкам, должны были бы быть разочарованы, по крайней мере до недавнего времени. Историки когда-то разворачивали перед читателем масштабные полотна, но примерно 40 лет назад многие, если не все, прекратили это делать. На протяжении двух поколений, приблизительно между 1975 и 2005 они посвящали себя изучению периодов протяженностью от пяти до пятидесяти лет, близких к сроку зрелой человеческой жизни. Сжатие времени в исторических исследованиях можно проиллюстрировать продолжительностью периодов, которым посвящены докторские диссертации, защищаемые в США, стране рано принявшей немецкую модель докторантуры и научившейся производить огромные количества докторов истории. В 1900 году среднее количество лет, которым была посвящена докторская работа по истории, составляло 75 лет; в 1975 году средний изучаемый период сжался до 30 лет. Владение архивными источниками, контроль за растущими объемами историографии и стремление реконструировать и анализировать материал все более детально: все эти навыки стали основными признаками профессионализма в исторической науке. Крактосрочность видения стала не только общественной проблемой, но и академическим императивом в последнюю четверть ХХ века. 

Именно в этот период профессиональные историки отдали задачу синтеза исторического знания недипломированным авторам и одновременно уступили то влияние, которым они обладали, представителям общественных наук, прежде всего экономистам. Разрыв между академической и неакадемической историей расширился. После 2000 лет развития этой науки, древняя миссия истории быть ориентиром общественной жизни, была забыта. «По мере схлопывания исторического времени, историческая наука в каком-то смысле… перестала быть историчной» (Daniel Lord Smail, ‘Introduction: History and the Telescoping of Time: A Disciplinary Forum). Исторические факультеты все больше вынуждены были уступать перед вызовами времени: перед кризисом гуманитарных наук; падением интереса со стороны студентов; перед все более активным вмешательством в научный процесс административного руководства и их политических спонсоров; перед требованиями демонстрировать «влияние»; и, наконец, перед внутренним кризисом уверенности в себе, вызванным ростом популярности других дисциплин, прежде всего экономики, с ее постоянно переполненными аудиториями, медийной заметностью и влиянием на общественное мнение. 

Но сегодня есть признаки того, что долгосрочное мышление и большие охваты времени возвращаются. Масштаб изучаемых периодов увеличивается. Профессиональные историки снова пишут монографии, охватывающие периоды от 200 до 2000 лет и больше. Вселенная исторических горизонтов снова расширяется: от «глубокой истории» человеческого прошлого протяженностью более 40 тысяч лет до «большой истории», восходящей к моменту Большого взрыва, произошедшего 13,8 миллиардов лет тому назад. Во многих исторических дисциплинах панорамный охват снова интересует ученых. Возвращение «большой длительности» (longue durée) – так мы описываем расширение исторического обзора, которое мы одновременно и констатируем, и рекомендуем. На протяжении последнего десятилетия, появление больших массивов данных и таких проблем, как долгосрочное изменение климата, перемены в принципах управления и рост неравенства заставляют нас возвращаться к вопросам о том, как прошлое развивается на протяжении веков и тысячелетий и о том, как это знание может помочь нам оценить перспективы нашего выживания и процветания в будущем. Эти темы вернули чувство ответственности и нужности работе историка, который «должен осознавать, что то, как рассказывается история прошлого, формирует то, как настоящее видит свой потенциал и является, тем самым, вмешательством в будущее мира» (Richard Drayton, ‘Imperial History and the Human Future’). 

Форма и эпистемология таких исследований не нова. Сам термин «время большой длительности» был введен великим французским историком Фернаном Броделем немногим более 50 лет назад, в 1958 году. Как временной горизонт для исследований и написания книг «большая длительность» практически исчезла на целое поколение, прежде чем вернуться в последние годы. Причины этого отступления носили как социологический, так и психологический характер. Мотивы возвращения большого времени – как политические, так и технологические. Воскресшее большое время не идентично своей прежней инкарнации. Новая longue durée возникла в совершенно иной экосистеме интеллектуальных альтернатив. Она обладает динамизмом и гибкостью, которых не было у ее более ранних версий. У нее новые отношения с доступными в наше время изобильными источниками больших данных – данных экологических, государственных, экономических и культурологических по своей природе, данных, которые сегодня можно изучать с помощью цифровых инструментов. Благодаря выросшему объему источников новая «большая длительность» обладает огромным потенциалом для историков, для представителей общественных наук, политиков и общества в целом. 

Происхождение идеи большой длительности связано с прошлым, но этот подход сегодня в значительной степени ориентирован на будущее. В этом смысле это возвращение к истокам исторической мысли.

До того времени, когда история стала дисциплиной и профессией – со всеми нынешними факультетами, журналами и ассоциациями – ее миссия была прежде всего образовательной и реформаторской. История рассказывала сообществам о них самих. Она помогала правителями корректировать отправление власти и подсказывала советникам советы. В более общем смысле она снабжала граждан ориентирами, с помощью которых те могли понимать настоящее и направлять свои действия в будущее. Миссия истории, как проводника человеческой жизни никогда не исчезала полностью. Растущий профессионализм и взрывной рост количества исследований в университетской науке лишь затемнял ее главные цели. Но сегодня история возвращается – вместе с большим временем, расширением возможностей как для новых исследований, так и для участия в общественной дискуссии.

Авторы: Джо Гулди, доцент истории Брауновского университата; Дэвид Армитедж, профессор истории Гарвардского университета. Полный текст размещен в открытом доступе здесь

Выдержки из «Исторического манифеста» перевел Евгений Будин. 

Иллюстрация: рисунок современного индийского архитектора Гаутама Бхатиа, журнал Archdaily.  

 

comments powered by Disqus