Общая тетрадь

вестник московской школы гражданского просвещения

 
 

Дневник

Соблазненная интеллигенция

 / 3 Сен.
 

Философ Владимир Кантор рассказывал, как его друг Владимир Кормер, демонический красавец, гуляка и автор одного из самых значительных русских романов XX века «Наследство», однажды в глухие застойные времена попал в специфическую, но одновременно и типичную для него историю. Кормер позаимствовал у Кантора сборник рассказов Евгения Замятина с вызывающим знаком эмигрантского издательства на обложке. А затем, будучи нетрезвым, предсказуемым образом оказался в комнате милиции в метро. Лейтенант ознакомился с книгой, отчего Кормер протрезвел – последствия могли быть тяжелейшими. Но милиционер отпустил позднего клиента, деликатно проводив его по эскалатору до вагона со словами: «Как же вы такие книги читаете и так пьете?».

Из этого казуса можно вывести самую разнообразную мораль. Например, по поводу того, что интеллектуальное качество милиции-полиции в наши времена стало только хуже по сравнению с советской эпохой. А можно воспринять эту историю просто как исторический анекдот и вспомнить, что примерно в то время, и даже несколько раньше, Владимир Кормер и сам поучаствовал в тамиздате.

В конце 1968-го после вторжения в Чехословакию в неформальном кружке, состоявшем из Юрия Сенокосова, Евгения Барабанова, Михаила Меерсона, Владимира Кормера и священника Александра Меня созрела идея подготовки серии статей в связи с 60-летием сборника «Вехи». Кормеровский толчок к рефлексии по поводу слоя советского образованного класса вырос из этой идеи.

Три псевдонимированных статьи членов этого кружка, включая текст Кормера «Двойное сознание интеллигенции и псевдо-культура» (под псевдонимом О. Алтаев), были опубликованы в № 97 «Вестника РСХД» за 1970-й год, издававшемся в Париже раз в три месяца под редакцией Никиты Струве. Они были собраны под единой «шапкой» «Metanoia» («поворот сознания», «покаяние») и переданы на Запад Евгением Барабановым, фактически соредактором «Вестника».

Помимо всего прочего это был антинационалистический манифест. Например, в статье В. Горского (под этим псевдонимом скрывался искусствовед Евгений Барабанов; третьим автором под псевдонимом М. Челнов выступил Михаил Меерсон, ныне православный священник в США) «Русский мессианизм и новое национальное сознание» говорилось: «Преодоление национал-мессианистского соблазна – первоочередная задача России. Россия не сможет избавиться от деспотизма до тех пор, пока не откажется от идеи национального величия». Спустя почти полвека очевидно, что эксплуатация этого соблазна нынешней «постиндустриальной» властью позволяет главному идеологу российского изоляционизма собирать почти 90 процентов активной или просто конформистской поддержки.

Разумеется, тезисы «Метанойи» были резко оспорены националистами. Первым откликнулся публицист Геннадий Шиманов, полагавший, что чуть ли не все три статьи написаны Александром Менем, хотя Мень узнал о появлении этих статей лишь постфактум. Досталось авторам и от Александра Солженицына, посвятившего отчаянной полемике с «Метанойей» часть статьи 1973 года «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни», вошедшей в сборник 1974 года «Из-под глыб». В нем же опубликован текст «Раскол Церкви и мира» одного из авторов и идеологов «Метанойи» Евгения Барабанова, причем без псевдонима – узнав о том, что этот участник сборника и скрывался под псевдонимом В. Горский, Солженицын фактически прекратил с ним отношения.

В «Образованщине» (из того же сборника) Александр Солженицын полемизировал именно с автором, скрывшимся под псевдонимом Алтаев. Он же отмечал «блестяще отграненные» Кормером шесть соблазнов русской интеллигенции. Которые, при всей разнице нынешней эпохи и времени полувековой давности, судя по всему, находятся во вполне рабочем состоянии.

Солженицын подверг критике измельчание советской интеллигенции, ее стремление к приспособленчеству и бытовым благам. Этот слой, живущий «по лжи» ради квартиры, машины и семьи, он и назвал «образованщиной». Солженицын мерил его этическими нормами, а надо было – социально-экономическими. И потому он не распознал в «образованщине» народившийся в результате урбанизации советский средний класс со стандартными для «миддлов» социальными запросами, капиллярно описанными Юрием Трифоновым в его «московских повестях» примерно в то же самое время. Даже моральный выбор этой страты возник не из-за, как у диссидентствующих героев Кормера в «Наследстве», а на основе бытовых сюжетов, как у Трифонова в «Обмене» или «Старике», где этические дилеммы связаны, вообще говоря, с недвижимостью.

Кормер, безусловно, тоньше Солженицына подходил к проблемам советской интеллигенции. Что естественно – он был не только великолепный писатель, но и, не будучи профессиональным философом, просто по роду деятельности и работе в журнале «Вопросы философии» во времена главреда Ивана Фролова, по сути антисоветском салоне под видом идеологического журнала, пытался читать западную литературу и оценивать действительность с позиций социального знания. Кроме того, русский национализм, антизападничество и мессианизм не застили Кормеру глаза.

В своей статье Кормер отделяет собственно интеллигенцию в узком значении, уникальную «категорию лиц» конца XIX-начала XX века, «буквально одержимых… нравственной рефлексией, ориентированной на преодоление глубочайшего внутреннего разлада, возникшего меж ними и их собственной нацией, меж ними и их же собственным государством». «Именно это сознание коллективной отчужденности» и превращало интеллигенцию в интеллигенцию. В этом смысле класс, названный после протестов 2011-2012 годов «креативным», и является наследником по прямой той самой интеллигенции в узком значении. Но и в широком тоже, потому что у Кормера речь идет и об образованном слое, обо всех, «кто занимается умственным, а не ручным трудом». И даже еще шире – о среднеклассовой советской интеллигенции, которая «стремится к обеспеченности, к благополучию и не видит ничего плохого в сытой жизни».

Кормер безжалостен в своем анализе «бытовых» установок образованного слоя, но в то же время предостерегает от иронии по этому поводу, напоминая о том, какие ужасы пережила эта социальная страта в годы советской власти: «И если он (интеллигент. – А.К.) не ощущает сегодня больше своей вины перед народом, то ведь и, слава Богу, они квиты – на пятьдесят втором году советской власти (статья писалась в 1969-м.—А.К.) народу самому неплохо было бы ощутить свою вину перед интеллигенцией». Обиходных понятий «ватники» и «анчоусы» тогда не существовало, но сегодняшние споры о разделенном на большинство и меньшинство народе – лишь отголоски того, что происходило с социальной структурой российского общества и 100, и 50 лет тому назад.

Двойное сознание советской интеллигенции, по Кормеру, явилось прямым следствием ее положения: она служит власти и приспосабливается к ней, потому что стремится к благополучию, и в то же время ненавидит власть и мечтает о ее крушении. Эта раздвоенность образованного класса вернулась полвека спустя в путинской России. В том числе и виде дискуссий о возможности-невозможности сотрудничества с властью: «И кроме того, «ведь если не они, то на их место – какие-то другие, менее интеллигентные, менее порядочные»! Партийная книжка жжет интеллигенту грудь, но он не знает, как выбраться из этого порочного круга». Интеллигент испытывает и просветительские иллюзии: «Он полагает, что там наверху и впрямь сидят и ждут его слова, чтобы прозреть, что им только этого и не хватает».

Легко было Кормеру с холодной отстраненностью естествоиспытателя препарировать интеллигентское сознание – он ведь оставался беспартийным. Но, кстати, в частной жизни всегда старался не подставлять более уязвимых друзей и коллег. А когда его тамиздатская активность стала слишком заметной, сам уволился из «Вопросов философии», чтобы не усугублять преследование журнала, и без того находившегося под прицельным огнем идеологических инстанций.

К просветительской иллюзии близко примыкает один из шести препарируемых Комером соблазнов интеллигенции – оттепельный. Как это и было во времена робкой модернизации по Дмитрию Медведеву, а иной раз бывает и сейчас, когда вдруг Владимир Путин посылает псевдолиберальные квазисигналы, перемен интеллигент ждет «с нетерпением, и, затаив дыхание, ревностно высматривает все, что будто бы предвещает эти долгожданные перемены».

Рядом – соблазн революционный, более жесткий, чем оттепельный: интеллигенция, пишет Кормер, «неравнодушна к словам «крушение», «распад», «скоро начнется» и т.д.»

Соблазн технократический известен нам не только по временам «гаджетной модернизации» по Медведеву, когда казалось, что если каждого гражданина России вооружить айпадом, то страна тут же станет европейской, но и в принципе по длинной эпохе Путина, которого иной раз принято представлять публике как «русского немца», глубоко рационального политика. Слова Кормера о технократизации власти, близкой, например, Герману Грефу, как будто написаны не 45 лет назад, а сегодня: «Интеллигенция (к ней Кормер относит и государственную бюрократию. – А.К.) не желает видеть только того, что Зло необязательно приходит в грязных лохмотьях анархии. Оно может явиться и в сверкающем обличье хорошо организованного фашистского рейха. Оно не падет само по себе от введения упорядоченности в работе гигантского бюрократического аппарата».

Оставшиеся соблазны – военный, который в иных ситуациях приходит как соблазн квасного патриотизма (смыкающийся «с искушениями национал-социализма и русского империализма»); соблазн социалистический, который, в приложении к сегодняшним обстоятельствам, оправдывает отступление от нормального развития как необходимый и неизбежный этап; соблазн сменовеховский, согласно которому власть, насытившись террором разной степени интенсивности, переродится в нечто волне приемлемое и более гуманистическое сама собой.

Удивительно, но Кормер в самое глухое советское время, когда после вторжения в Чехословакию наступил «вельветовый сталинизм», не просто говорит о соблазнах, но по сути – о необходимости их преодоления. Казалось бы, что могла сделать интеллигенция в то время – а писатель толкует о ее ответственности за происходящее. О том, что она «явно держит в своих руках судьбы России, а с нею и всего мира». В контексте жесткого социологизированного кормеровского анализа – это не пафосная метафора, а очень рациональная констатация: интеллигенция или, если угодно, элиты несут свою долю ответственности за то, что генерируя новые соблазны, которые на поверку оказываются лишь новой версией старых, они длят пребывание страны в анабиозе, по Кормеру, «нового русского мессианизма».

Иллюстрация: Солженицын мерил образованный класс этическими нормами, а надо было – социально-экономическими. Владимир Кормер первым распознал в «образованщине» народившийся в результате урбанизации советский средний класс со стандартными для этой группы социальными запросами. Фото 1970 года из частного архива. 

Андрей Колесников

comments powered by Disqus