Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Верховенство права

Историческая политика

История учит

Гражданское общество

Россия и Европа

Точка Зрения

СМИ и общество

Концепция

К 85-летию М.К. Мамардашвили

Nota bene

№ 68 (2-3) 2015

Гражданское образование в контекстах мировой истории

Александр Согомонов, академический директор Центра социологического и политологического образования Института социологии РАН

Городской воздух делает тебя свободным. 

                               старая немецкая поговорка*

Культурная история гражданского обра­зования на протяжении двух с полови­ной тысяч лет удивительным образом сочетает в себе медленное и поэтапное развитие просветительских практик с весьма неожиданными и подчас эмо­циональными всплесками в виде радикальных и шум­ных экспериментов. Примечательным образом вся эта разноликая история сохраняется в нашей коллективной памяти и поныне, превращая западную идею «граждан­ского образования для демократии» в многослойный продукт, в котором каждый ингредиент имеет культур­ное значение некогда совершенного в долгой истории гражданского «открытия».

Развитие практик гражданского образования, разуме­ется, напрямую зависит от того, как меняется социум, его общественные цели и смыслы, и, конечно же, как эволюционирует само понятие «гражданин». Не секрет, что самые важные открытия в истории гражданского образования были сделаны, прежде всего, в центрах мировых событий. В городах, а не на периферии, в про­винции или тем более в сельской тиши западной циви­лизации*. Для каждого нового и культурно значимого прорыва в понимании целей и средств гражданского образования важна была своя особенная и судьбоносная среда: жизнь в таких центрах должна была не просто кипеть, но и культурно-психоло­гически провоцировать людей на глубо­кие социальные размышления и укреп­лять их решимость на фундаментальные перемены. Ибо там, где люди только лишь задумывают масштабную обще­ственную перестройку, первый вопрос, который приходит им на ум: а что для этого может сделать образование?

Отважусь на предположение: в тех исто­рических контекстах, где гражданское образование становилось общественным приоритетом, там и свершались глубин­ные социальные и культурные переворо­ты. Для гуманитарно мыслящих авторов это скорее банальное утверждение, чем смелая гипотеза, ибо для них, очевидно, что именно идея лежит в основании общественной практики. Социально или экономически ориентированные исследо­ватели, вероятнее всего, оспорят это предположение, и, как мне кажется, не столько в интересах истины, сколько побуждаемые страстью к утверждению приоритета материального человеческого действия над культурной идеей.

Итак: город и гражданское образование суть близнецы-братья. Между ними невозможно установить прямую причин­но-следственную связь. Их трансформа­ции подталкивают друг друга к взаимным превращениям. У города существует фун­даментальная зависимость от качества его граждан. А гражданское образование, в свою очередь, отнюдь не плетется, как принято считать, в хвосте истории, обслу­живая чьи-то внешние интересы. И там, где мы видим статическую эволюцию города, это означает, что качество его гражданского корпуса остается неизмен­ным. И напротив, быстрые и масштабные перемены городов всегда спровоцирова­ны (равно как и провоцируют) измене­ниями не просто в идее гражданства, сколько в концепции и практиках гражданского просвещения.

Не имея возможности в рамках неболь­шого очерка остановиться на разверну­том цикле реальной истории гражданско­го образования, остановлюсь лишь на самых значимых гражданских открытиях в их связи с историей европейского города и концепцией гражданства. Ка­ждому открытию соответствует свой аутентичный исторический контекст, в котором они свершались. И, как мне ка­жется, число таковых контекстов семь: 7 моделей городов, 7 концепций гражданства, 7 разновидностей гражданского образования*.

Контекст 1: Греческий полис и перво­начальное накопление гражданских смыслов в образовании.В Древней Греции насчитывалось более полутора сотни полисов, но только Афины и Спарту мы знаем настолько хорошо, чтобы представить их в качестве граж­данских и дидактических оппонентов, а не только как политических соперников. Полис (polis) в классической Греции представлял собой самоуправляющееся политическое сообщество* с ярко выраженными и фиксированными чертами этнокультурной, соседской и религиозной идентичности. Публичное пространство для всех жителей полисов было вполне открытым, но при этом для разных категорий населения (от состояния свободы до полного рабства) доступ к городу и его институтам, участие в праздниках, рели­гиозных культах, ритуалах и т.п. доста­точно строго регламентировались. Право на город не было всеобщим, а оттого и свободное гражданство было весьма ограниченным.

Полис это компактное поселение людей, знакомых друг с другом лично и вдобавок тесно повязанных родственны­ми, культурными и дружескими связями. Греческое общественно-политическое устройство всегда предполагало наличие привилегированного меньшинства, обладавшего достаточной полнотой имуще­ственных и политических прав для монополии на главную привилегию права на город. Именно это меньшин­ство и именовалось полисом, а его чле­ны  «поли-тми» (politai, то есть собст­венно гражданами), хотя полис агреги­ровали многие другие и порой весьма масштабные категории несвободного населения, включая рабов, чужеземцев, женщин и т.д.

Мировая история гражданского образо­вания берет начало в ранних греческих полисах с изобретения практики воспи­тания гражданской добродетели (arete),подразумевавшей, прежде  всего воин­скую доблесть, хотя она вовсе не проти­вопоставлялась доблести мирской (спор­тивной, поэтической и т.п.). Исполнение воинской обязанности трактовалось не как внешнее принуждение и тем более не как насилие со стороны «властите­лей», а именно как внутреннее побужде­ние к выполнению гражданского долга, пусть даже и во имя личной славы. Иначе говоря, гражданином с большой буквы становился тот свободный чело­век, кто свой жизненный успех символи­чески отождествлял с полисом. Вся образовательная система в Спарте в дол­гой исторической перспективе неизменн­о была сосредоточена исключительно на решении этой дидактической задачи*. Впрочем, воспитание гражданской добродетели отвечало еще требованиям архаической эпохи и считаться демократической практикой может с очень боль­шой натяжкой.

Только афиняне стали подлинными изоб­ретателями того, что с тех давних пор называется «игрой» в гражданственность и демократию*. Свободное население, чаще всего не обремененное повседнев­ным трудом, а лишь воинской и некото­рыми религиозно-политическими повин­ностями, имело предостаточно свободно­го интеллектуально-досугового вре­мени для участия в гражданских делах своего сообщества*. Причем участие в самоуправлении (прямая демократия) редко было актом свободного выбора гражданина. Чаще ему это просто вменя­лось в обязанность. Но не посредством принуждения, а с помощью вполне демократической процедуры жребием (что не исключало, правда, и практик прямого голосования).

Случайно выпавшая в этих условиях повинность толковалась как божественная легитимация исполнения гражданином тех или иных обязанностей. А это означало, что каждого свободного афинянина демократическая судьба могла призвать (точнее, принудить) к разным граждан­ским обязанностям. При этом все «аут­сайдеры» были лишены возможности быть случайно вовлеченными в прямую демократию. Поэтому оценка афинской модели демократии на протяжении мно­гих веков была преимущественно негативной и многими мыслителями счита­лась миноритарной.

По мере развития афинской демократии происходило быстрое усложнение обще­ственно-политической жизни в городе, демографический бум и экономический рост. Афины для своего времени были урбанистическим супергигантом. И при­обрел этот статус город в том числе благо­ даря новым подходам к гражданскому воспитанию*. На примере древних Афин мы видим, с одной стороны, как состяза­тельность пронизывает жизнь граждан, начиная от гимназии и кончая симпозиу­мом,  а с другой как индивидуальный политический мотив захватывает буквально весь гражданский коллектив. При этом сами афиняне различали в своем полисе граждан разных  желаю­щих что-то сделать для своего города», «опытных», «мудрых» и др.

Софисты уже на заре классической эпохи начали обучать молодых людей искусству политики (politike techne), понимаемом в первую очередь как устойчивый ритори­ческий навык*. Конечно же, речь шла не просто об умении выражать свои мысли и чувства, сколько именно об искусстве свободного и публичного гражданского выступления и подчинения ему индиви­дуальных действий. По крайней мере это  очень близко к тому, как интерпретирова­ли позднее гражданскую дидактику софи­стов в полемике с Сократом в диалогах Платона Протагор и Горгий*. С того момента, как публично-риторический механизм в Афинах был запущен, свер­нуть с пути к прямой демократии возмож­ности уже не было. Публичная речь, выстроенная по канонам политической риторики, остается доминирующим инструментом гражданского образования не только в античную эпоху, но и вплоть до Нового времени. Афинских молодых людей (эфебов) в возрасте 18 20 лет систематически готовили к исполнению ими гражданских обязанностей, а не только к воинской службе. По окончании обучения каждый из них приносил граж­данскую клятву*. Ценности свободы и достоинства жизни постигались букваль­но с малолетства.

Парресия (parrhesia) центральная кате­гория афинского гражданского образова­ния периода классической демократии. Парресия обозначала свободную, прямую, искреннюю и бесстрашную речь*. Свободный и риторически компетентный гражданин (парресиаст) высказывается открыто и говорит все, что он думает; он дает понять окружению, что высказывает только собственное мнение. Его речь счи­тается «вкладом» в общий капитал демо­кратической публичности. Он бесстрашно критикует, выносит оценки себе, своему окружению, социуму в целом. И эта риторическая искренность и прямота трактова­лась как его гражданский долг конструи­ровала его гражданскую идентичность.

Искренность и прямота не исключали, а порой даже и мотивировали ложь и обман. Риторическое искусство не опира­ется на нравственные качества личности, напротив отделяет свойства «гражда­нина» от свойств обычного человека («демократическая демагогия» как поня­тие возникла именно в этом контексте и изначально не имела негативного смыс­ла). Афинские суды не случайно описыва­лись современниками как лаборатории вранья, а «заинтересованный» обман счи­тался «благородной ложью»*.

Вся политическая и даже социокультур­ная история Афин конца V первой половины IV века до н.э. показывает, насколько парресия принципиальным образом преобразила весь внутренний общественно-политический уклад Афин, хотя в итоге и привела город к кризису и краху демократических институтов. Пра­влением «мнений» не без сарказма назы­вал демократию Платон, а ему, конечно же, хотелось бы, чтобы правили филосо­фы, которые знают истинную природу вещей (то есть владеют «эпистемой», зна­нием, а не опираются лишь на «доксу», мнение).

Открытие афинянами подлинной граж­данской идентичности, основанной на свободе и законе, а также дидактических способов ее формирования создали уни­кальный в мировой истории демократи­ческий опыт, проявив все сильные и сла­бые стороны демократического устрой­ства общества и его политической жизни. Возможно, поэтому так пристально мы, далекие потомки, вникаем во все детали этой истории. Да, только демократия наи­более адекватно поддерживает нашу сво­боду, учитывает наши жизненные интере­сы. Но в то же время она вовсе не обяза­тельно базируется на добродетели, тем более на истине, как того хотелось бы античным философам. Ее оборотной сто­роной становится зависимость всякого отдельного человека от совокупной воли мнений, повлиять на которую невозмож­но силой, а только долгим просвеще­нием. Именно афинянам наша современ­ная демократия обязана богатым политическим лексиконом, а также изобретени­ем демократических образов человека и институтов. Так, семантическое разведе­ние между «хорошим» и «плохим» граж­данином впервые случилось именно в классических Афинах*.

Афинская демократия выродилась, преж­де всего, из-за слабости своих институ­тов*, но в назидание будущим поколе­ниям она оставила яркий пример того, как «демократическое слово», не под­крепленное рационально, может ока­заться для демократии разрушитель­ным*. Тем не менее, нам симпатичен и интересен этот опыт, мы по-прежнему ему культурно сопереживаем. Ведь в наше время вряд ли найдутся искренние сторонники строгой спартанской модели гражданского воспитания, мы вслед за афинянами все еще полагаем, что демо­кратия есть практика высокоорганизо­ванного ума, даже несмотря на то, что слишком много фактов указывают на обратное.

Контекст 2: Римская цивитас и открытие идеи гражданских прав.По инерции мы отождествляем историче­ский опыт римлян и афинян, называя их совокупно «древними», хотя уже в античную пору они отчетливо дис­танцировались друг от друга. Научное же сравнение внутреннего устройства и путей развития афинской демократии и римской республики (resрubliса) обнару­живает больше отличий, чем кажущихся параллелей и сходств*.

Если абстрагироваться от самых ранних и самых поздних этапов истории, то Древний Рим в республиканский и тем более в императорский период, собст­венно, и не претендовал на то, чтобы быть прямой демократией. Его полити­ческий строй скорее можно было бы определить как олигархический, но при этом, правда, по характеру институтов вполне республиканский. Его внешняя политика была откровенно империали­стической и захватнической, по крайней мере, со времен пунических войн. Римская община (civitas, цивитас) изначально довольно закрытое агри­культурное объединение с течением времени из средиземноморского захо­лустья превратилась в крупнейший город древности, властно доминирую­щий над всей античной ойкуменой. Задолго до того, как Рим превратился в город мира, его гражданский корпус постоянно рос, в том числе и за счет присвоенных земель и городов. И к концу первого тысячелетия до н.э. рим­ское гражданство означает уже нечто гораздо большее и в количественном и в качественном смыслах, чем просто сво­бодные жители самого Рима. При Августе общее число населения римско­го мира составляло примерно 45 мил­лионов человек. В имперском Риме поэтому неизбежно возникли совершен­но иные акценты, как в концепции граж­данства, так и в гражданском образова­нии.

Для римлян, в отличие от греков, «граж­данин» это уже не столько политиче­ская идея и общественная функция, сколько правовое понятие, определяющее смыслы и границы статуса, а также права и обязанности его носителя. Возможно, поэтому в латинском языке так и не сформировалось понятие «по­литический человек». Соответственно, и гражданское образование, в отличие от греческого, не признавало педагогиче­ских «излишеств» (подобно эллинской увлеченности артистическим и музыкальным образованием), а было прагматически сосредоточено на том, как человеку жить внутри общего правового пространства, при этом, вовсе не обязательно включаясь в реальный политический процесс.

Римляне высоко ценили риторику и очень многое заимствовали у греков, но в отличие от софистов их публично-ора­торские экзерсисы были направлены не на формирование умения произносить «бесстрашные речи» (пусть даже и во имя общей правды), а на научение аристократических отпрысков политико­-дискурсивному ремеслу. Олигархиче­ский Рим не верил в способность толпы к разумному говорению и, напротив, пе­стовал ораторское искусство как «профессиональный» навык политических элит, поддерживающих основы основ всего «ораторского» государства*. И воз­можно, именно поэтому римляне в отли­чие от греков (за исключением, пожалуй, спартанцев) не видели необходимости в специальных институтах образования, предпочитая модель внутрисемейного гражданского воспитания под руководством «отцов семейства» (pater familias). Хотя позднее они все же создавали ла­тинские школы во всей завоеванной ими империи*.

Иными словами, если афинская граждан­ская педагогика была сосредоточена на демократии, свободе и вовлечении граждан в самоуправление, то римляне были больше озабочены распространением гражданских прав, хотя бы только в связи с постоянным ростом своего гражданско­го корпуса и необходимостью противо­стоять олигархату. Примечательно, что в ранний императорский период «гражда­нин» в Риме и вовсе перестал быть функ­циональным компонентом мироустрой­ства, обладая исключительно правовым статусом.

Центральная категория римского респуб­ликанского образования гражданская воспитанность (humanitas)*, безуслов­но, согласуется с греческой дидактикой, но отнюдь не во всем. В условиях доволь­но жесткого противопоставления граж­дан и всех остальных народов освоенного мира, массового наделения граждански­ми правами представителей аристократи­ческих семей вновь присоединенных тер­риторий (и не только «верхов»), насиль­ственной романизации провинций, распространения латинского языка и культу­ры у вечного города не оставалось никаких дополнительных скреп консоли­дации своего государства кроме силы (армии) и права (законов, судов). И имен­но римские правовые традиции стали основой формирования правовой и общей культуры западного мира, да и не только западного...

Romanum humanitas распространяло принципы и нормы права на весь известный римлянам мир, став прово­звестником современной институци­ональной системы*. А jus humana (универсальное право) стало той инновацией, которая развернула римскую политику в сторону философии правосознания (Ци­церон, Квинтиллиан, Гай). В конце концов во II в. н.э. выдающийся римский юрист Ульпиан разработал на этой богатой фактологической основе полноценную теорию «прав человека»*. И когда это было заново открыто в Европе в Новое время, именно римские предтечи были их духовными и формальными источниками. А латинский язык и классическое обра­зование сохранили и поныне категориаль­ный аппарат гражданской дидактики античной поры гражданские добро­детели и страсти, гражданские свободы и верховенство права, гражданскую рито­рику и великое таинство политической коммуникации.

Контекст 3: От раннехристианского «града земного» к гуманистической утопии путь к реабилитации граж­данских смыслов.

Человек чужестранец, паломник, вре­менно путешествующий на этой полной зла и ненависти земле, и никакое его тяготение к постоянному месту житель­ства в городе не заслуживает ни понима­ния, ни тем более похвалы. Правом гражданства человек пользуется только в «отечестве небесном», на земле же ему нет необходимости в постоянном месте жительства, считал апостол Павел. Приблизительно так же рассуждал и свя­той Августин в канун Средневековья, и надо заметить, что этот дискурс был свойствен не только лишь одному ранне­христианскому мироощущению, но и всей языческой культуре эпохе упадка античной цивилизации*.

Распад империи не принес ничего хорошего ни римскому гражданству, ни европейскому городу в целом. На смену политике и праву пришла грубая сила и новое духовное прозрение. Публичные ритуалы уступили место скромным и ла­тентным культам, среди которых христи­анство медленно, но все же уверенно набирало себе сторонников*. Человек-пилигрим все еще жил старыми социально-политическими представлениями, но его внутренний мир был уже со­вершенно иным. Старая культура городов, городские традиции и ценности пра­ктически никак не сказались на этой за­тянувшейся на несколько веков транс­формации*. Люди замыкались в своем приватном мире, сбивались внебольшие сообщества закрытого типа. Городская идентичность постепенно уступала ме­сто космополитической идентичности «града божьего», в то время как жители «града земного» неспешно переформа­тировали былые институты и практики городской жизни. Многие крупные го­рода пришли в полный упадок и были заброшены. Небольшие поселения замы­кались в своем локальном кругу, обра­зованном чаще всего вокруг церкви. Замок и деревня уже к концу I тысячелетия стали господствующими и обще­ствообразующими местами дислокации людей. Укрепленные же крепости (лаге­ря, форты, бурги), хоть внешне и напоми­нали окруженные стенами города, но, по сути, не имели ни гражданства, ни самоуправления, ни тем более аутентичной политической культуры, за исклю­чением, пожалуй, локальной христиан­ской солидарности*.

Урбанистический «переворот» в Европе совершается лишь в XI XIII веках, когда бюргерам удается отвоевать у магнатов (феодалов, епископов, настоятелей мона­стырей и др.) свое право на город. Торговые и ремесленные гильдии стано­вятся прообразами корпоративного гражданства. Множественные внутригород­ские общности настойчиво претендовали на выражение идеи нового гражданства. Нобилитет открыто заявил о своих пра­вах на город задолго до возникновения централизованных государств в Европе*, однако, рассыпавшись на множество фракций, политические амбиции нобилей привели лишь к усилению внутригород­ской борьбы за права и привилегии, что, правда, удачно способствовало зарожде­нию в Европе современных муниципаль­ных институтов и культуры.

И если первоначально «патрициату» уда­валось как-то удерживать города под своим протекторатом, то уже в XIII XIV веках купечество вырывается из-под их опеки и обретает новый статус и само­идентичность как свободных «горожан». В данном контексте скорее уже как муниципальных граждан*. Политиче­ской технологией кристаллизации гражданства становились хартии, устанавли­вающие право на муниципальное само­управление, в котором, правда, участвова­ли далеко не все жители городов, и, разумеется, не приобретали никакой политической независимости. Впрочем, именно символическая природа хартий способствовала развитию внутригород­ской солидарности, город стал мыслиться как единый организм. При этом политиче­ская организация городов была весьма далека от образцов «прямой демократии» и, очевидно, приближалась к римской олигархической республике, правда без соответствующего ей государственного суверенитета. Впрочем, уже в хартиях мы встречаем слова «гражданство» и «граж­данин» как устоявшиеся понятия, правда, с измененными по отношению к римским оригиналам смыслами.

Главным инструментом воспитания гражданственности в средневековом го­роде естественным образом выступали гильдии. В правовом смысле гражданами становились лишь те жители, кто не вос­принимался чужаками (извне) или аутсай­дерами (изнутри). Гильдии социально конструировались как сознательные, волевые, договорные и клятвенные ассоциации, не связанные с натуральным порядком вещей (семья, род, племя, т.п.), и поэтому очень напоминали раннехристианские городские объединения вокруг местной церкви. Но только в данном случае мы уже отчетливо видим прототип современного граждан­ского общества с его институтами, учреждениями, правом и контрактными отноше­ниями. Да, собственно, и ранние городские коммуны в Европе, сконструированные как договорные (клятвенные) сообщества, представляющие собой связь свободных индивидов в интересах взаимопомощи, формировались при самом серьезном институционально-образовательном воз­действии со стороны гильдий, пусть даже не будучи их буквальной калькой.

Гильдия, при кажущейся дисциплинар­ной и иерархической жесткости, на самом деле гибкая технология*.

Она может служить разным целям, легко трансформируется, развивает взаимные обязательства, укрепляет доверие, фор­мирует внутригородскую солидарность, развивает конкурентную среду и по при­роде своей является договорным инстру­ментом социального и ценностного контроля. Через обязательное участие в гильдиях молодые поколения горожан осваивали ценности и нормы гражданских отношений, взаимопомо­щи, разрешения конфлик­тов и т.п. Парадоксально, но именно принадлежность к гильдии делала человека свободным. Из клятвы верности гильдии вырастет впоследствии ритуал принесе­ния гражданской присяги городу или отчизне. Скрепленные клятвой члены гильдии считались «равными» (pares). Уставы гильдий проповедали мир, как противоположность всякому насилию. Разумеется, гильдии имели собственные религиозные праздники. В то же время гильдии и городские власти совместно отвечали за гражданский церемониал городские ритуалы публичной жизни. Гильдии к тому же породили громадное наследие законодательного регулирова­ния, создав тем самым прекрасный фун­дамент для всего современного муници­пального права. В гильдии были объеди­нены не только ремесленники и торгов­цы, но таковыми были по существу монашеские братства, союзы клириков, университетские ассоциации магистров и школяров, нотариусов и им подобные городские корпорации. Гильдии, одним словом, формировали у человека комму­никативный навык понимания своих прав и интересов, а также умение распо­ряжаться своим главным корпоративным правом коллективным правом на город.

Гильдии тем не менее, несмотря на высокую степень социальности*, как мне кажется, были больше ориентированы вовнутрь своего «клятвенного мира», чем вовне. Их мораль и трактов­ка добродетельного поведения были еще скорее корпоративными, чем граждан­скими. А взаимоотношения с городски­ми сообществами были крайне непро­стыми. Сообщества и корпоративные идентичности тем временем множились, и выхода из сложившегося ко времени позднего Средневековья тупика видно не было.

Европейский Ренессанс принципиально развернул вектор истории в сторону уни­версализма и гармонии общего поряд­ка. Цепочка человек-город образование обретает в это время совершенную иную конфигурацию и, несмотря на все еще большую интеллектуальную зависимость от античных авторитетов, поисти­не новое содержание. Гуманистическая мысль впервые, пожалуй, со времени Сократа и Платона начинает воображать город как сугубо абстрактный феномен. Соответственно, и в гражданском образовании она вводит важную культурную точку отсчета абстрактный граждан­ский идеал, тем самым подтолкнув современников к поиску новых социаль­ных и педагогических идей и практик. На заре Возрождения европейский город осознает себя как единое целое и оформ­ляет эту ментальную конструкцию правовыми актами, параллельно же гумани­сты артикулируют город как рациональный пространственный порядок. И это означало, что в массовом сознании лю­дей сформировалась новая урбанистиче­ская картина мира, где геометрия и право создавали абстрактный образ для любых его конкретных воплощений. Притом что большинство городов были либо оли­гархическими, либо даже деспотически­ми, независимо от способа правления, гуманистам все же удалось продвинуть новую доктрину гражданина.

Ренессансная концепция идеального гражданина беспрецедентна для миро­вой истории. Она впервые ставит во главу угла индивидуалиста, неважно при этом, откуда он черпает свой жизненный ресурс из торгового, земельного, соци­ального, политического или культурного капитала. Выдающийся историк XIX в. Якоб Буркхардт справедливо утверждал, что этот новый антропологический тип отличали глубокие знания, индифферент­ность к политике и космополитизм*. Только такому человеку была по силам титаническая задача создания города как «произведения искусства». Однако многочисленные исторические исследования ренессансного феномена показали, что только весьма незначительную группу гуманистов можно считать «граждански­ми», которые, собственно, и были оза­бочены сотворением образа гражданина с его новой общественной чувствитель­ностью, личностными добродетелями и ориентированностью на публичное про­странство.

История Флоренции на рубеже XIV XV веков показывает удивительный для исто­рии Запада разлад между политической вовлеченностью и политической апатией в кругах образованной и преуспевающей элиты. В городе к этому времени возникают новые профессионалы, ресурс которых основан на фундаментальных зна­ниях истории, риторике, этике, праве, технологии. Эти люди, предоставлявшие разные гуманитарные и политические услуги высшим слоям республики, собст­венно, и сдвинули ренессансную мысль в сторону гражданской проблематики*. Это были профессионалы-прагматики, и вовсе не обязательно университетские философы или теологи. Их этические учения были строго социально ориенти­рованы. Они первыми стали активно уча­ствовать в открытом электоральном про­цессе, поддерживая как саму республику, так и свободу ее граждан. Хотя их просве­тительские усилия были направлены, разумеется, прежде всего, на городскую верхушку.

Леонардо Бруни (1374 1444) разработал целостное учение о гражданстве и граж­данском образовании. Он настаивал на понимании человека как «общественного существа» тезисе, вполне известном для современников хотя бы в силу исклю­чительной популярности Аристотеля в Средние века, но далеко не разделяемом всеми даже в интеллектуальных кругах. Бруни закрепляет в дискурсе дихотомию личного и общественного блага, разрешая ее в пользу последнего и доказывая это этическими аргументами. Его триада сво­бода-равенство-справедливость в ее неразрывном единстве была весьма рево­люционной для своего времени. Более того, не употребляя самого понятия, Бруни считал единственно возможным внутренним порядком в республике верховенство права*.

Гражданские гуманисты сконструирова­ли идеальную модель «активного гражда­нина» (очевидно, также не без влияния со стороны Аристотеля), которую настойчи­во продвигали в неблагоприятной для инновационных идей культурной среде. Доминиканские монахи преподавали ари­стотелевскую политическую теорию в школах Флоренции*. Активный гражданин прежде всего публичная фигура, обладающая для этого хорошими риторическими навыками и этической образо­ванностью. Идеальный гражданин способный к консенсусу городской политик*.

Он рассудителен, осторожен, честен, опи­рается на разум, а не на силу. И это был важный просветительский сигнал для продвинутой части средневековой ари­стократии, привыкшей полагаться лишь на ресурс силы. Эффективная и устойчи­вая республика вырастает из ума ее лидеров. Этот тезис впоследствии разовьют европейские гуманисты в пору Высокого Возрождения, и, в конце концов, он станет краеугольным камнем политической теории Макиавелли, хотя он откровенно не выносил никакие демократические «игры с массами». И все это гражданское образование гуманистов было густо сдобрено примерами из классической античности с ее аутентичным пониманием свободы, ответственности и гражданских доброде­телей политических лидеров.

Гражданские гуманисты во всем, конечно же, подражали древним, но у них смыслы гражданственности и принципы граждан­ского образования уже были иными. Модель идеального гражданина была выстроена под запрос элит, и это действи­тельно был уже не просто образец для под­ражания или даже простого копирования, а именно гражданская утопия иллюзия вечно недосягаемого идеала. Более того универсалистская модель гражданствен­ности, апеллирующая к ценностям и нор­мам универсалистской этики. Соответ­ственно, распространение этой модели меняло и самую сущность и внешний вид городов. В них появляется и быстро разви­вается открытое для общего пользования публичное пространство. Город восприни­мается отныне объектом общего блага. Соответственно, город предмет вдум­чивого и взвешенного анализа и плани­рования. А горожане должны были стре­миться к этому идеалу, осознавая свои права и принимая на себя всю полноту гражданской ответственности, то есть стать суверенными личностями. В этом гражданские гуманисты кардинально порывают с общинным типом личности античной поры. Да, собственно, и корпора­тивный человек Средневековья начинал постепенно уступать место политическим значениям нового, доселе неизвестного автономного гражданства.

Город и гражданин как мыслительные утопии, по сути, перевернули сознание средневекового человека. Замечу что город-утопия это отнюдь не то же самое и хорошо известное нам «несуществую­щее место» (outopia) в трактовке Томаса Мора, а урбанистическая абстракция, ментальная конструкция города, иллюзия горо­да как места свободы, права и справедли­вости. На многих фресках и картинах ренессансных живописцев мы видим эту утопию воочию в виде фрагментов выду­манных городов. Городов абсолютной гео­метрической гармонии и доминирующего публичного пространства, где выдуман­ные горожане больше походили на актеров некого костюмированного театрального представления. Кроме того, город-утопия и изнутри мыслился как идеал «лучшего места» (eutopia)*, сбалансированный общим интересом и гражданской добродетельностью его жителей. Тем временем в реальной истории итальянских республик власть и контроль над городами постепен­но переходили в руки профессионалов европейского протосреднего класса. И, как писал Бруни, вполне возможно, что не вся­кий горожанин будет допущен во власть (выборы все же электоральная лотерея), но всякий может эту надежду хранить в себе.

Независимо от региональных отличий и вопреки процессам централизации и усиления государств, по всей Европе в период Высокого Возрождения горожа­не смогли все-таки поставить под свой контроль города, распространив на них свои суверенные и автономные права. И произошло это во многом благодаря открытию абстрактного мышления, кон­струированию «города» и «гражданина» как главных утопий социального вооб­ражения. Таким образом, в этом истори­ческом контексте гражданское образова­ние во имя демократической политики из здравого смысла и компонента начального воспитания превратилось в самостоятельную отрасль практиче­ски ориентированного гуманитарного знания. Впрочем, избежать столкнове­ния с централизованными монархиями так и не удалось, и города на два с лиш­ним столетия погрузились в состояние вялотекущего конфликта с ранними национальными государствами. «Гра­жданин» хоть и сохранит свое городское качество, но все же медленно перетекает в состояние «подданного» абсолютных монархий, а внутренняя политика горо­дов надолго сосредоточится в руках ари­стократов и олигархов*. Очередной исторический прорыв свершится лишь в век торжества капитализма. Но его предварит долгий путь гражданских исканий, проб и ошибок раннего Нового времени.

Макс Билл. Скульптурная композиция на Банхофштрассе в Цюрихе. 1983Андрей Люблинский, Мария Заборовская. Коллективное действие - 1.2013Эль Лисицкий. Этюд в стиле «Проун» № 30 Т. 1920Наум Габо. Конструкция в пространстве. Подвешенная версия II. 1957–1966