Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Событие

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Наш архив

Nota bene

№ 27 (4) 2003

Российское телевидение: взгляд изнутри

Ирина Лукьянова, редактор телекомпании «СКАТ» (Самара)

Политическое участие, на мой взгляд, это гражданское и профессиональное жур­налистское участие современных СМИ. Для меня, как журналиста, эта тема не­ легка и внутренне конфликтна. Шесть лет тому назад я пришла на телевидение, до этого семь лет проработав в печатной журналистике, с иллюзией, что я просто немного меняю жанр. Но вскоре я поняла, что пришла в совершенно другое пространство, ус­троенное по другим правилам, по другим законам, нежели те, к которым я привыкла за семь лет предыдущей профессиональной деятельности. Мне было страшно некомфорт­но, но как человек, предпочитающий причины своих труд­ностей искать не столько в обстоятельствах, сколько в се­бе, я пошла учиться тому делу, в которое я вошла. Так я ока­залась в мастер-классе Владимира Познера, и имела наглость в лицо мэтру отрицательно ответить на вопрос: «Любите ли вы телевидение?».

Почему я не люблю телевидение, работая на телевидении? Во-первых, на мой взгляд, телевидение гораздо в большей степени, чем печатные СМИ или Интернет, не отражает реальность. Оно её конструирует сообразно своим собствен­ным внутренним законам и своими средствами. Средства эти аудиовизуальные, то есть воздействующие на потребите­ля значительно сильнее в силу самой своей природы. А в си­лу монтажности в любом телевизионном продукте, будь то новости, художественный фильм, рекламный клип или ток-шоу, всегда присутствует тенденциозность. Причем она воз­действует на зрителя очень лукаво, потому что главный принцип телевидения — это правдоподобие. Оно как бы говорит своему потребителю: «Вы же все видите собственны­ми глазами, вы же можете считать себя непосредственным участником событий, вы же сами все оцениваете, вы сами делаете выводы, поэтому какие претензии к камере или опе­ратору?» Но, как было сказано в одном американском детек­тиве: все, что кажется слишком правдоподобным — ложь. Прямой эфир, которого на советском телевидении не суще­ствовало никогда, сегодня есть, но вовсе не факт, что пря­мой эфир, интерактивный контакт со зрителем, реалити-шоу, которое появилось не так давно, не столь же жестко срежиссированы, как рекламный клип. Законы те же.

Второй главный закон телевидения: любой телевизионный продукт — это, прежде всего, зрелище, зрелище и еще раз зрелище. И при этом зрелище массовое. Мы часто говорим, что газетами управляет тираж, но газета, к счастью, не в такой степени зависима от власти массы, как телевиде­ние. А вот телевидением уп­равляет рейтинг. И, соот­ветственно, на массового те­левизионного зрителя ори­ентирован поток рекламы и на самые активные по зри­тельскому вниманию вре­менные отрезки ложится основная коммерческая на­грузка телевидения. В прайм­-тайм, нагруженный зритель­ским вниманием, имеют право существовать те, и только те программы, рей­тинг которых не меньше до­пустимого нижнего преде­ла. Это в первую очередь новости, во вторую — разнообразные развлечения, в третью — разнообразные ток-шоу, в основном развлекательно ориентированные. Чтобы привлекать массовую зрительскую аудиторию, те­левидение налагает на себя достаточно тяжкие ограни­чения. Оно всегда должно соответствовать ожиданиям аудитории. То есть, сущест­вующим стереотипам. Имен­но поэтому на телевидении, как правило, не бывает от­крытий, не растиражиро­ванных персон, не растира­жированных идей.

Телевидение — это самое консервативное средство массовой информации. Если посмотреть любые замеры — гэлаповские ли, комконов­ские — по демографичес­ким характеристикам зри­тельской аудитории, то вы­ясняется, что основная мас­са ее — это люди после 35, а самый существенный мас­сив — сильно немолодые лю­ди. Это пассивная масса. Ак­тивный, ищущий информа­цию человек читает газеты, заходит на интернет-сайты и так далее. А человек, вклю­чающий телевизор, потреб­ляет информацию совер­шенно пассивно. На телеви­зионных тренингах, где объ­ясняют, как нужно одеваться для того, чтобы присутство­вать на экране, говорят: вы должны быть одеты так, что­ бы ваша мама сказала, что вы прилично выглядите. Эта деталь характеризует консервативность телевидения. Но здесь возникает еще одна профессиональная пробле­ма. То, что всем известно — скучно. А скука противопо­казана телевизионному зре­лищу. В этом состоит глав­ная творческая и технологи­ческая задача, которую ре­шает телевидение: как сделать не скучным общеизвестное. И вот тут действует режиссура, телевизионная драматургия. Появляется ориентация на негатив, на катастрофичность, на скан­дал, поскольку в любом скан­дале и катастрофе есть кон­фликт, который является ос­новой драматургии. Речь не обязательно о фильмах, на которые мы жалуемся, как на разрушающие психику подростков. Как строятся телевизионные новости, как они верстаются? Блок теле­визионных новостей начи­нается с какой-нибудь ката­строфы или скандала, кото­рые транслируют практиче­ски все каналы. Стаканы с соком, которым плескали друг в друга Немцов с Жири­новским, и многочасовое шоу-катастрофа о гибели «Курска» были построены по одной драматургической логике: повышенная эмоциональность, нагнетание эмо­ций, эмоциональные пере­дергивания — это непременное условие существования любого телевизионного шоу. Объясняется это технологи­чески просто. Чем больше эмоций удастся втиснуть в один фрейм, тем «плотнее» становится телевизионное время и тем больше гаран­тий, что в каждый момент этого времени зритель не переключит кнопку на пуль­те управления. Именно по­этому телевидение никогда не будет в полной мере аналитичным и интеллектуаль­ным — это противоречит его природе. Оно всегда будет в большей степени воздейст­вовать на бессознательное, на иррациональное, чем на рациональное начало. Тако­ва его природа. Именно по­этому журналистика в традиционном ее понимании на телевидении чувствует себя крайне некомфортно.

А почему я люблю телевиде­ние? Во-первых, благодаря своей искусственности, драматургии и технологии теле­визионная картинка делает реальность более выпуклой и концентрированной — и в этом смысле более убеди­тельной для потребителя телевизионного продукта. Те­левидение — это инструмент реального влияния на потребителя информации. Это всегда привлекает, и это ве­ликий соблазн. Именно по­этому этот инструмент час­то используется спекулятив­но — он упрощает, унифици­рует восприятие жизни. Но это только инструмент! При помощи микроскопа можно совершить открытие, а мож­но кому-нибудь дать по голо­ве — это проблема пользова­теля инструмента.

Телевидение, как професси­ональный цех, развивается и профессионализируется более интенсивно, чем со­общество печатной журна­листики. Именно на телеви­дении существует практика постоянного повышения профессиональной квали­фикации. А чем выше становится уровень професси­онализма, тем больше хо­чется усложнить профес­сиональную задачу; тем скучнее становится давать манипулятивную, моноло­гичную картину мира. На телевидении для заказных телефильмов есть устойчи­вое наименование — «болты в томате», и делать их ужас­но скучно. От такой работы все стараются открестить­ся, как только возможно, хо­тя за это платят. Реальный контакт со зрителем, реаль­ная интерактивность, реальная обратная связь го­раздо интереснее. У меня программа идет в прямом эфире, но иногда я ее запи­сываю в формате прямого эфира. Реальный хрономет­раж, никакого монтажа, все абсолютно по-честному — но сбоит все: отказывают камеры, ломается аппарату­ра, приходится прерывать запись, вся бригада изматы­вается от записи гораздо больше, чем на прямом эфи­ре. Драйва нет! Нет ощуще­ния реальной жизни. Это как раз касается профессио­нализации.

Эмоциональность телевиде­ния. Ведь эмоции не обяза­тельно должны быть прими­тивно-пещерными. Граж­данское чувство — это тоже эмоция, но эмоция другой природы, более сложная. Ее тоже можно «вытаскивать», ставя себе более сложную профессиональную задачу.

И еще я люблю телевидение за то, что оно очень требова­тельно — может быть, даже требовательнее других пуб­личных пространств — к тому человеку, который входит на его территорию. Камера действует как увеличитель­ное стекло, выявляя в чело­веке то, что при обычном человеческом контакте неза­метно. Она совершенно не прощает человеку неумение быть публичным, быть хоро­шим актером в шекспиров­ском понимании («мир — те­атр, люди в нем актеры»). Мы должны знать свою роль, быть органичными в предлагаемых нам обстоя­тельствах — и при этом со­хранять свою целостность и узнаваемость. Это задача быть личностью, потому что актер интересен тогда, когда он личность. Именно поэто­му, на мой взгляд, сегодня в телевизионном публичном пространстве так безлюдно. Разве что Жириновский со своей маской шоумена попа­дает куда-то. А вот не шоуме­нов, но персон, актеров в шекспировском смысле сло­ва нет.

Драматургичность, свойст­венная по природе телевиде­нию, позволяет выстроить дискуссию, реальный пуб­личный диалог не только о том, как тяжело жить сосед­кам по коммунальной кухне или о любовных многоуголь­никах, а по гораздо более се­рьезным темам — и вовлечь в этот диалог зрителя. Можно сфальсифицировать интер­активный контакт со зрите­лем, и это будет скучно и не интересно, а можно его ре­ально включить в режиссерское решение шоу, которое ты создаешь. Это совсем дру­гая задача, и она гораздо интереснее.

И еще я люблю телевидение за то, что оно прекрасный тренер. Экран требует от человека адекватности, уме­ния держать удар. Экран­ный человек очень уязвим — как любой, кто всерьез вы­ходит в публичное прост­ранство. Снисхождения ему ждать не приходится. Оно требует от человека мужест­ва принять неизбежность утраты популярности и вла­сти, которую дает популяр­ность (нет ничего более эфемерного, чем телевизи­онная популярность).

А самое главное, за что я люблю телевидение — это серьезный вызов для журна­листа, который хочет счи­тать себя профессионалом. То телевидение, которое я люблю, возможно, только при постоянном и совмест­ном усилии как журналист­ского, так и политического сообществ. И оно вполне может не состояться. Я то­же хочу закончить цитатой из Бродского: «Самое обид­ное, что мы можем сделать с опытом трагедии — это превратить ее в экзистен­циальное свинство». Хотя и это, в свою очередь, тра­гично.