Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Европа

Наш архив

Nota bene

№ 25 (2) 2003

Европа 1992–2002

Диана Пинто, историк, писатель (Франция)

Речь пойдет о Европе, какой она видится мне в последние десять лет. О том, какие мы питали надежды, и какой замечательный хаос мы из них сотворили.

Я попытаюсь проанализировать многочис­ленные и необычайно запутанные слои, уровни, сферы, что скрываются за словом «Европа». По­рой я с восхищением смотрю на молодых людей, прибыва­ющих в Страсбург из России, носящих на лацканах пиджаков значки с двенадцатью звёздочками и рассуждающих о том, следует ли России входить в европейский дом. Мы, находясь внутри, несколько больше озабочены количеством разбитых окон и выломанных дверей, а также тем, что никому пока не удалось очертить по-человечески внятную карту нашего знаменитого «европейского дома».

Затрагивая такую неудобную, вязкую тему, как Европа в 1992 — 2002 годах, мне, прежде всего, хотелось бы в до­ступной форме вычленить четыре важных составляю­щих, которые, на мой взгляд, образуют современное по­нятие Европы.

Первый и, наверное, самый благородный уровень характе­ризуется логикой общечеловеческих принципов. Это Евро­па, выросшая из второй мировой войны, Европа воскли­цавшая: «Никогда больше! Нет ужасам войны!». Ужасы вто­рой мировой войны, увы, слишком хорошо известны, что­бы их описывать. Порядок же, утвердившийся в Европе после окончания войны, базировался на общечеловечес­ких принципах, заложенных в основу Декларации прав че­ловека, и на правах личности в противовес «коллективным правам». Но этот порядок оказался мертворожденным. Не будь коммунистической системы, в парадигме которой пра­ва человека именовались «ложными буржуазными ценнос­тями», то, быть может, Европа и смогла бы объединиться вокруг принципов универсализма гораздо раньше и с неиз­меримо меньшими человеческими жертвами.

Как бы то ни было, но Европейский союз мирно заснул, от­части из-за идеологической конфронтации, отчасти же потому, что вначале Совет Европы являл собой клуб пожи­лых джентльменов, представлявших страны, которые должны были соответствовать строгим критериям, совершенно неприменимым в тогдашней Евро­пе. Например, трудно себе представить, чтобы в 1946 или 1952 году встал вопрос о принятии в Совет Европы Греции или Тур­ции. То есть это был союз всё тех же заня­тых межправительственным сотрудничест­вом «буржуазных либералов», который вя­ло и беззлобно просуществовал несколько десятилетий. Поскольку половина Европы оставалась недосягаемой. Да делались ка­кие-то шаги, была создана «Социальная хартия», которой прочили будущее Декла­рации прав человека в социальной сфере, но этого не произошло — ведь социальные права невозможно классифицировать тем же образом, что и права человека. Но вот наступил 1989 год, и Совет Европы чудес­ным образом проснулся.

Итак, был послевоенный порядок — в про­должение, которого Европа мирно спала, но пала Берлинская стена, и всё будто ожи­ло; во вдохновенном порыве казалось, что теперь единые и непререкаемые права че­ловека смогут, наконец, утвердиться на ог­ромном пространстве — от Португалии до отдалённейших островов Дальнего Восто­ка. Казалось, что в Европе скоро наступит эра согласия и величия. Но опять же — док­трина общечеловеческих принципов не учитывала действие мощных историчес­ких сил отталкивания, а военные вопросы, как известно, вообще не входили в компе­тенцию Совета Европы. Совет Европы па­рил в высоких сферах, и его работа не оказывала ни малейшего влияния на жизнь ря­дового француза или немца. То были абсо­лютные категории, не имевшие реальной ценности в политической жизни европей­ских стран. Деятельность этой организа­ции, и межправительственное сотрудниче­ство в разорённой войной Европе было весьма ограниченным, а, кроме того, в Со­вете Европы, по очевидным причинам, не была представлена Германия. Так что, дело ограничивалось вежливым диалогом, на­правленным на утверждение общих и жиз­ненно важных гуманитарных принципов, реализовать которые значительно слож­нее, чем их декларировать.

Но из этого вырос второй уровень или, иначе говоря, логика великого процесса европейской интеграции. Недовольство ма­лоэффективной деятельностью Совета Ев­ропы, то есть нескончаемыми разговорами об универсальных принципах, породило другую Европу, не только повторяющую как заклинание фразу «нет всемирному ужасу», но и пытающуюся противостоять реальной опасности новой, конкретной войны. Так возник знаменитый «Союз угля и стали», и стал развиваться процесс европейской ин­теграции — сначала в экономических кате­гориях. Хотя суть была в политической ин­теграции. И то, что начинать следовало с политики, убедительно доказало вскоре полное бессилие европейского Совета обо­роны в 1954-м. Для Франции, например, было совершенно немыслимо тогда поста­вить под ружьё армию, в которой служили бы немецкие солдаты. При виде двенадца­ти звёздочек невольно задумываешься о том, как же они собрались все-таки вместе, в чём их близость? Но об этом чуть позже. Итак, два первых процесса, то есть созда­ние Совета Европы и европейская интегра­ция, развивались параллельно. В январе этого года мы отмечали сорокалетие фран­ко-германского договора о примирении — обращаю внимание, что договор был под­писан уже после создания «Союза угля и стали».

Примирение и объединение Европы ста­ли в известном смысле следствием плана Маршалла, однако, вне сферы его дейст­вия осталась немалая часть Европы. Более того, континент не только был расколот на два лагеря — социалистический и капиталистический, — противодействие интег­рационным процессам было очень велико и в самой Западной Европе. Против плана Маршалла выступали в то время все западноевропейские коммунисты, а также социа­листические и левые партии, которые верили в совершенно иной тип универсализма. Такой была вторая логика — логика интеграции, приведшая, в конечном итоге, к Маастрихту и к сегодняшним объединительным процессам. Здесь существенны принципы прозрачности национальных границ. Для многих введение единой валю­ты — евро — стало апофеозом, высшей точ­кой европейского объединения, тогда как для нас, живущих в самой Европе, это вы­глядит, скорее, продолжением, и мы не вполне уверены, что знаем, как и куда нам двигаться дальше. Потому что имеем дело с определенным смешением понятий, пута­ницей в символах. При этом немаловажно и то, что в мире вне Европы — например, в России или в Америке — роль общеевропей­ской столицы отводится Брюсселю, а мы в Европе, по крайней мере, в западной её ча­сти, обеспокоены таким восприятием и считаем, что вопрос о «европейской столи­це» имеет принципиальное значение.

Последнее подводит меня к третьей логике — логике демократической интеграции посредством гражданского участия. Эта логи­ка несёт с собой принципиальные отличия от первых двух процессов — она ворвалась на сцену европейской политики в 1970-х, после крушения правых авторитарных ре­жимов в Португалии и Испании. Идея со­стояла в следующем: мы должны были в этих странах помочь реформировать обще­ство, вернуть ему утраченные демократические ценности. Как ни странно, этот про­цесс оказался довольно успешным на Пире­нейском полуострове, ибо властвовавшие там фашистские режимы не преследовали цели подавить дух свободного предпринимательства, а потому после смерти дряхлых генералов, на свет, будто из «куколки», появилось вполне сформировавшееся гражданское общество. И совсем иное мы наблюдали в бывших коммунистических странах после демократических перемен 1989-го. Дальше я ска­жу о том, в какой мере этот третий уровень европейско­го объединения соответствует «духу Брюсселя».

Так мы подходим к четвёр­той логике европейской интеграции, кото­рую я охарактеризовала бы как «историческое примирение в целях дальнейшей по­литической интеграции». Почему мы так часто наблюдаем несоответствие между че­тырьмя гранями европейского дома? Что ж, первый уровень, который мы определи­ли как логику Совета Европы и провозгла­шение великих и незыблемых принципов, изложенных, в том числе, в Декларации прав человека, предполагает, что любой че­ловек, ступивший на землю Европы хотя бы на десять минут, попадает под защиту этих замечательных конвенций. Однако в реальности не всё так гладко. Можно при­вести множество примеров того, как люди, прибывающие на европейский континент, и даже сами выходцы из Европы, не получа­ют и доли той защиты, на которую они вправе рассчитывать. Возможно, в России дело обстоит несколько иначе — советская риторика ушла в прошлое, и разрыв между провозглашаемыми принципами и действи­тельностью не так велик, как в Европе. Ло­гика же Европейского союза весьма запута­на — Европа ратует за всё большую интегра­цию, но имеют ли эти слова практическое значение? Когда в 1989-м открылись межъе­вропейские границы, любимым занятием специалистов по международным отноше­ниям стала подобная «кубику Рубика» голо­воломка — «расширение» или «углубление», «углубление» или «расширение»? То была разновидность exercice de rigueur, своего рода фортепьянная гамма — «углубление» или «расширение» — и разгадка не найдена до сих пор.

К тому же третья логика — демократичес­кой интеграции посредством гражданского участия вполне может играть против даль­нейшего европейского объединения. Об­щество в европейских странах всё чаще вы­ступает сегодня против дальнейшей интег­рации: «Да, мы верим в демократию, мы ве­рим в универсальные ценности, верим в гражданское участие, а потому хотим ос­таться хозяевами собственной судьбы и не собираемся давать ещё больше властных полномочий Брюсселю». Всему есть пре­дел. Или вы полностью реформируете Брюссель, или мы отказываемся играть по таким правилам. Кто представляет меня в Брюсселе? Как осуществляется процесс принятия решений? На основе какого суве­ренитета?

Посмотрим на хронологию. С конца соро­ковых — начала пятидесятых утверждаются принципы Совета Европы. С «Союза угля и стали» в 1957-м начинается логика экономической интеграции, этот процесс длится до конца семидесятых — начала восьмидеся­тых. И тогда же начинается процесс демо­кратической интеграции, который я бы определила как интеграцию с вовлечением средств массовой информации; тогда во главе Европейского союза встал Жак Де­лор. Именно в тот период начали покупать «побрякушки с двенадцатью звёздочками» — запонки, брелоки, галстуки и прочее.

Время покажет, сыграла ли логика демо­кратической интеграции положительную роль.

И, наконец, логика всеевропейского исто­рического примирения берёт начало в 1989 году. Что до последней, то следует сказать, что историческое примирение, безуслов­но, может сыграть решающую роль в евро­пейской интеграции и присоединить к «европейскому ядру» все страны континента, но только в том случае, если само это ядро не разрушается. В противном случае мы по­лучим какофонию европейских звуков — неупорядоченную и непродуктивную. И есть ещё тяжёлая, рутинная, каждодневная работа, связанная с воплощением принципов исторического примирения.

Что содержится внутри двенадцати звёздо­чек? Не было бы конструктивнее изменить структуру Европарламента, проводя регио­нальные выборы, которые бы в большей степени, чем неудобоваримые партийные списки, соответствовали конкретным за­просам жителей европейских стран? Если вы спросите рядового европейца из любой страны, входящей в состав Евросоюза: «кто представляет вас в Европарламенте?» — уве­ряю, он не ответит на этот вопрос. Люди просто не знают. Они не помнят. И им нет до этого дела. С другой стороны, если бы жителей Европы представляли депутаты, избираемые регионально, это могло бы привести к живой, практической работе, к горизонтальному диалогу о насущных во­просах. Но подобная концепция идёт враз­рез с политикой национальных прави­тельств и бюрократического аппарата — к сожалению, здесь мы имеем дело с ещё од­ним проявлением казуистики и лицемерия. Я не хочу показаться слишком циничной, но в современной структуре общеевропей­ских институтов мы имеем дело с полным смешением понятий, исторических тради­ций, географических и геополитических образований. Азербайджан входит в Совет Европы ещё до того, как Польшу принима­ют в Евросоюз — налицо совершенная сумятица. Не будем забывать также о «франко­-германском моторе»: об этом написаны миллионы страниц, и, как в истории любо­го брака, не всё здесь однозначно — взлёты и падения, ссоры и примирения. Ещё одна проблема, с которой мы сталкиваемся, — это традиция «бюрократической много­словности» и сложность с выделением в рамках европейских институтов ясных, внятных проектов и задач. На это у меня нет ответа — каждая из европейских стран переживает свой кризис, и я затрону этот вопрос чуть позже, говоря о мире вне Европы.

Я вовсе не стремлюсь к тому, чтобы созда­лось мрачное впечатление о европейском развитии в последние годы. Более того, не­ смотря на хаос, царящий в верхах европей­ских институтов, несмотря на колебания, со­мнения и лицемерие, в Европе, вне её политических структур, идёт процесс развития своего рода «подпочвы», которую создают рядовые европейцы. Речь идёт об утвержда­ющихся общих символах, категориях и на­деждах, о расширяющейся «туманности», которую я охарактеризовала бы словами «взаимное доверие». Это не имеет никакого отношения к политикам. Позволю себе привести пример. Когда супертанкер развалива­ется у берегов Испании, и по французскому телевидению я смотрю выступление испан­ского прокурора — я ощущаю какую-то причастность, я чувствую, что этот человек го­ворит об охране акватории единого европейского пространства. И то же самое чувст­во возникло бы у меня, если бы я слушала шведского, или немецкого, или даже италь­янского прокурора — я более не восприни­маю их как совершенных чужаков, я не ду­маю о них, как о врагах, и надо мной не до­влеют исторические образы, которые не­когда были частью сознания каждого европейца. С этой точки зрения в Европе очевиден колоссальный прогресс. Двадцать лет назад Франция, ни при каких условиях не стала бы сотрудничать с испанскими властя­ми. Однако в процессе создания единого, внятного европейского пространства неизбежны границы — границы, предполагающие отгораживание одних государств от других. И здесь мы подходим к болезненным пунктам сцепления первой, второй, третьей и четвёртой логики европейской интеграции, пред­ставленной всё теми же две­надцатью звёздами.

Мои опасения в отношении долговременного про­екта европейского объеди­нения состоят как раз в том, что за пределами европейского дома остаётся множество людей — как внутри европейских стран, так и за их границами. Я не ядерный физик, но мне на ум приходит аналогия с тер­моядерным синтезом — это опасные про­цессы. Не знаю, как можно свести воедино все образования и концепции, которые нам бы хотелось видеть в едином европей­ском доме. Я не уверена даже, что вполне осознаю масштабы этой проблемы. Конеч­но, существует повод и для оптимизма. Вспомним ещё одно стихийное бедствие, наводнение в Чехии и Германии. Прези­дент Евросоюза, — в Чехии и позже, вне границ Евросоюза, — говорил тогда о беде, постигшей единый европейский дом. Но за этими словами и положительными об­разами кроются серьёзные проблемы, ко­торые связаны как с четырьмя ступенями «европейской ракеты», так и с миром вне Европы, с попыткой создать порядок Кан­та в мире Гоббса — об этом говорится в ста­тье Роберта Кагана «Сила и слабость»*. В этой же статье описывается «единое европейское пространство» — удобный и комфортный мир, в котором можно совершать прекрасные вещи. Однако без реальной связи вовсе не с таким комфортным внешним миром эти попытки обречены на провал. Европейский союз создавался на основе экономических категорий и осо­знания исторического прошлого, но без устремлённости в будущее. Национальная культура в современной Европе поддаётся гоббсовскому анализу — Франция и Анг­лия, например, сохраняют статус военных держав, Германия не имеет милитарист­ской культуры, Италия и Австрия также не обладают военным потенциалом. И при этом в европейский дом вступают новые нейтральные страны. Если оставаться на уровне экономики, общественных отноше­ний и гуманитарных ценностей — у евро­пейцев сохраняются высокие шансы на эффективное объединение. Но если гово­рить о международном статусе объединен­ной Европы, то Европейский союз вполне может рассыпаться — если только неким чудесным образом не срастутся четыре ступени европейской ракеты, и Европа, как единое целое, не станет со всей серьёз­ностью относиться к своим международ­ным обязательствам. И это принципиаль­ный вопрос, который не может быть ре­шён здесь и сейчас — так же, как неразрешимыми пока остаются вопросы о будущем России.

На сегодняшний день Европа раздирается противоречиями, проистекающими из четырёхгранной логики её интеграции. Да, мы заделываем дыры и ставим заплатки; да, Европа прекрасно выглядит и здесь ком­фортно жить, если вы обладаете нужными связями и приехали из правильного места. Но жизнь в Европе не легкая для всякого, кто не обладает «нужными» качествами и связями, и сюда сложно приехать. Чем бо­лее очерченными станут границы Европы, тем более закрытой она будет. Так может образоваться замкнутая среда, не имеющая связи с внешним миром. Может быть, дело в усталости. А может, в неимоверных слож­ностях, связанных с достижением равно­правного общественного договора между всеми странами. И, тем не менее, я горячо выступаю в защиту двенадцати звёздочек — пусть они станут путеводными. Если же, находясь в сердце Европы, мы не будем иметь ясного представления о том, куда движется эта политическая машина, то мы создаём только болото, в котором приглашаем увяз­нуть и других.

Очевидно, что Европа из двадцати семи членов не идентична Европе из шести стран-участников. Как-то я обедала с быв­шим французским министром, Юбером Ве­дрином, и мы говорили о том, что же поме­шало Европе избрать европейского прези­дента. Я сказала, что это слишком сложно, что это, возможно, вопрос будущего; он же сказал, что это следовало делать раньше. «С шестью участниками?» — спросила я. «Нет, с двенадцатью». Ибо, по его мнению, кото­рое, конечно же, можно оспорить, поворот­ный момент наступил при принятии в Евро­союз трёх нейтральных стран в 1992 году и увеличении количества стран-участников до пятнадцати. Следовательно, проблема заключалась не в интеграционных процес­сах во Франции, Германии или даже в Анг­лии, но во включении в орбиту европейско­го объединения стран с совершенно раз­личным пониманием истории и позицией в мире. Можно надеяться, что с двадцатью семью участниками Европейский союз бу­дет выглядеть замечательно — это будет еди­ное цивилизованное пространство, но его будущее в полном угроз мире останется туманным до тех пор, пока не выработана ясная концепция развития. Из-за этого и про­валился первый проект европейской интеграции.

К сожалению, я опускаю другой фундамен­тальный вопрос: какие страны следует воспринимать «принадлежащими к Европе» в терминах исторической традиции, мироосознания и, важнее всего, религии? Если уж есть за что критиковать Европейский союз, так это за то, что мы собственными руками преступно растратили бесценный капитал и попрали свою прямую обязан­ность — обязанность доказать миру, что мусульмане и ислам в целом могут восприни­маться в парадигме наших, европейских ценностей. Мы совершили эту ужасную ошибку в начале 1990-х годов в Боснии. Последствия этой ошибки будут ощущать­ся нами ещё много десятилетий. К тому же мы можем повторить её — в вопросе о сим­воличных и реальных связях Европы с Тур­цией. Это очень деликатная тема — вопрос политической и экономической интегра­ции Турции.

Итак, прежде чем предаваться отчаянию в отношении будущего, подумаем о том, что и мы в Европе противостоим тяжёлым, мучи­тельным проблемам нашего проекта или, точнее, голограммы нашего проекта, или те­ни нашего проекта. Хотя я всегда пыталась говорить о европейской интеграции с опти­мизмом, сегодняшние тенденции конфрон­тации заставляют всех нас серьёзнейшим об­разом задуматься о животрепещущих про­блемах. Если эти проблемы не найдут реше­ния, вовлечение в европейскую орбиту новых стран станет грустным упражнением, в продолжение которого новым участникам будет демонстрироваться лишь голограмма великого проекта.

Перевел с английского Марк Дадян

Генри Мур. Лежащая № 5. 1963–1964Хуан Миро. Фигура и птицы. 1970