Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Nota bene

№ 23 (4) 2002

Россия как империя

Доминик Ливен, профессор Лондонской школы экономики и политики

В современном мире понятие империи ассоциируется обычно с историей западноевропейских морских империй английской, французской, голландской.

Давая классовое определение империализма (слово производное от понятия империи), Ленин в свое время также имел в виду европейские нации-империи, которые, с его точки зрения, не имели ничего общего с сухопутными империями, существовавшими в древности. Именно это определение империализма и отношение к нему после десятилетий идеологической борьбы в годы холодной войны, остаются самой острой проблемой современной мировой политики. Учитывая постоянно растущий разрыв в силе и богатстве между странами промышленно-развитого мира и развивающимися, отсталыми странами.

Однако и до появления западноевропейских колониальных империй существовало большое разнообразие типов империи от великой китайской бюрократической имперской традиции, мусульманских и кочевых империй до феодальных империй, типа Габсбургской. В отличие от колониальных, все они также обладали определенной спецификой. Это были сухопутные империи, которые управлялись абсолютными монархами, имели, как правило, наследственную аристократию и опирались в своей экспансии на универсальные ценности религиозного или этического характера. Российский же и советский империализм интересен как раз тем, что он наследовал фактически обе эти традиции: традицию, если угодно, ленинского подхода к империализму и монархическую, сухопутную имперскую традицию, связанную с универсальной религией. Причем последнее обстоятельство более очевидно и для царской России с ее византийским наследием, и для Советского Союза, основанного на столь же привлекательной, как оказалось, современной системе квазирелигиозной идеологии.

Тогда как сравнение России с западными империями не так очевидно, хотя не менее важно, если иметь в виду, что российский империализм был продолжением европейской экспансии, а крушение Советского Союза означало фактически уменьшение Европы. Это можно увидеть, обратившись, например, к демографическим показателям. Население Европы значительно выросло по отношению к остальному миру в XVI XIX веках и заметно сократилось во второй половине ХХ-го.

Расширение России от небольшого ядра вокруг Москвы до второго по размерам государства мира в XIX веке диктовало развитие промышленности, управления, армии по образцам, которые заимствовались из Европы. Без этих «мускулов» Россия не смогла бы вырасти до своих огромных размеров. Идеология царской империи также была близка в свое время к европейской. Она основывалась на общих геополитических принципах, разделявшихся другими европейскими державами, и тоже выражала твердое убеждение в своей цивилизаторской миссии.

С этой точки зрения Советский Союз, казалось бы, отличался от царской России, но только на первый взгляд. Ибо то, что происходило в СССР, подчинялось, по существу, прежней логике модернизации и европеизации, которая была характерна и для Французской, и для Британской империй. Для оправдания экспансии, как в одном, так и в другом случае использовались одинаковые идеологемы и приводились сходные аргументы.

В частности, британские либеральные идеологи XIX века (самый известный из них Томас Маколей) мечтали превратить всех индийцев в современных европейцев. Они верили в единую, универсальную линию исторического развития. Это был не расизм, а скорее культурное высокомерие. И то же самое можно сказать о ленинских принципах, на которых создавался Советский Союз. С той лишь разницей, что эти принципы в гораздо большей степени воплощались в жизнь. Например, к началу второй мировой войны в СССР была достигнута небывалая грамотность среднеазиатских женщин. Вот это и есть империя в своем цивилизаторском воплощении, о чем английские и французские колонизаторы могли только мечтать.

Имперская геополитика

С геополитической точки зрения причина, по которой Россия, Британия и Испания успешнее других европейских стран создавали империи, подчиняя своему влиянию огромные территории, заключалась в том, что эти государства находятся на периферии Европы. И совсем в другом положении была Германия. Расположенная в центре Европы, она гораздо труднее осуществляла экспансию. При всех разногласиях у России и Великобритании двух великих периферийных империй всегда был общий интерес: не дать странам европейского ядра (прежде всего, Франции и Германии) подчинить себе весь европейский континент и север Евразии. Этот общий интерес проявлялся в их совместной борьбе против Наполеона, Вильгельма II, Гитлера.

Тем самым я хочу сказать, что европейская геополитика отличалась от геополитики Восточной Азии, где доминирующей державой всегда был и остается Китай. В Европе же она определялась на протяжении столетий соперничеством нескольких государств, примерно равных по силам.

Во многом мировую историю последних 500 лет характеризует возрастающая роль именно западных держав; европейцев, а затем американцев. Остальной мир вынужден был мириться с этим, хотя и без большой радости. Первыми нелатинскими странами, лицом к лицу встретившими европейский вызов, были Россия на восточном «фланге» европейской экспансии и Османская империя на южном и юго-восточном. Это случилось задолго до того, как европейцы добрались до Индии, Китая и других стран. Поэтому стоит сравнить эти две империи.

В XVII веке Османская империя была гораздо мощнее, чем царская Россия, но к 1914 году они поменялись местами: Россия стала великой державой, а Турция объектом великодержавных амбиций. Почему? На этот вопрос существует разные ответы, но, на мой взгляд, есть и два простых объяснения.

Во-первых, правящая элита царской России вестернизировалась настолько, что могла конкурировать с элитой любой европейской державы. Во-вторых, в России было создано колоссальное военно-бюрократическое государство, хотя при этом отсутствовал класс образованных, просвещенных людей: до 1755 года в стране не было ни одного университета, а профессиональное чиновничество к 1917 году составляло не более 1 процента населения. Поэтому, чтобы мобилизовать потенциал столь огромной страны, лишенной коммуникаций, использовались самые жесткие, насильственные формы фискального и военного принуждения. И надо сказать, что этот опыт имел триумфальный успех, за который затем пришлось расплачиваться. Я имею в виду причины революции 1917 1920 годов. Первая культурный разрыв между европейской элитой и массами и вторая память о крайне жестоком, эксплуататорском характере российского государства.

Так что цена восхождения и успеха России как империи была крайне высокой, как, впрочем, и цена распада Османской империи: геноцид, этнические чистки и десятилетняя война с 1912-го года по 1922-ой. Все это привело к усилению влияния на Ближнем Востоке европейских стран и к европейской колонизации Северной Африки.

Имперские дилеммы

Начиная с середины XIX века все бывшие империи, чтобы получить признание и право голоса при принятии важных решений, должны были иметь вес и влияние, по крайней мере, в континентальном масштабе. Но как можно было добиться при этом политической консолидации в эпоху господства националистических идеологий? Как легитимизировать свою политику? Как создать эффективные институты? Все империи столкнулись именно с этой дилеммой. Назову четыре стратегии, на которые они ориентировались.

Во-первых, можно было попытаться создать новую наднациональную идентичность; выработать идеологию, легитимизирующую консолидацию большой многонациональной общности. Дальше всех продвинулся в этом направлении после крушения Российской империи Советский Союз.

Во-вторых, попытаться сохранить досовременную наднациональную идентичность и соответствующую ей идеологию (то есть, религию) в надежде, что она укрепит наднациональное сообщество. Опираясь на ислам, эту стратегию довольно успешно проводил в жизнь последний «кровавый султан» Османской империи Абдул-Хамид II.

В-третьих, и это был наиболее признанный путь можно было консолидировать имперское сообщество в нацию. В определенном смысле, царская Россия до революции стремилась именно к этому. И этим же путем шли британцы, прилагавшие усилия по созданию «Белой имперской федерации», которая должна была объединить все белые колонии в единую Великую Британию. Нельзя сказать, что эта идея была нереалистичной. Что бы ни говорилось теоретически о благах гражданской нации, но для этого была необходима и некая степень этнической солидарности. И разные элиты пытались достичь консолидации этнического ядра в своих империях различными способами и с разной степенью жестокости. Самый крайний случай имел место в Османской империи, где светские националисты добивались консолидации турок путем геноцида армян. В других случаях тактика была иной, но стратегия сохранялась.

И,наконец, еще одна стратегия, которую пытались реализовать австрийские Габсбурги: создание настоящей многонациональной федерации. Но так же, как и все остальные, она закончилась провалом.

Таким образом, все империи рухнули и, кажется, никогда не возродятся, поскольку исключительно трудно создать устойчивую многонациональную политию континентального масштаба. Но давайте будем осторожны с этой исторической очевидностью. Все империи кажутся исчезнувшими, однако, отличить империю и многонациональное государство от национального не так просто. Хотя в принципе, казалось бы, существует достаточно четкое различение империи и нации: император имеет подданных, а нацию составляют граждане. Но на практике это не всегда очевидно.

Рассмотрим некоторые из современных государств. Например, что такое Китай, считающий своим каждый метр земли, завоеванной еще императорами династии Цинь? Или современная Индия? Что такое Индонезия? Это явно не империи в традиционном смысле слова, потому что они недостаточно могущественны. Но в то же время это и не национальные государства типа Франции, появившейся после 1789 года. Если история становления национальных государств в Европе XIX XX веков повторится в Азии XXI-гo, то нас ждет безграничный хаос. Более того, хаос (пока еще не безграничный) мы видим уже сейчас. Например, в случае индо-пакистанского конфликта. Очевидна его параллель с австро-сербским конфликтом 1914 года, но не менее очевидно и то, что он порожден крушением бывшей колониальной империи

Даже в Европе мы все еще сталкиваемся с имперскими дилеммами, когда идет речь об участии Европейского союза в решении проблем мировой торговли, миграции, экологии, которые могут стать определяющими в наступившем столетии. Имперские дилеммы в наши дни не так остры, как в прошлом. Однако и в данном случае, чтобы Европейский союз развивался нормально, необходима легитимность, которую не так-то просто обеспечить в мире, где господствующими идеями по-прежнему, остаются национализм и самоопределение народов.

В многокультурном постсовременном мире нужна политическая идентичность, которая бы объединяла людей и позволяла им вести цивилизованное сосуществование. Но это не просто, когда общество стоит перед сложными вызовами. Каждый готов быть гражданином, если гражданские обязанности не слишком обременительны. А умирать за свое государство это совсем другое дело.

Имnерское наследuе

Великобритания и Россия были в свое время самыми большими европейскими империями. Поэтому не удивительно, что они и сегодня, хотя и в разной степени, отягощены имперским наследием. Разумеется, гораздо легче пережить конец империи, большая часть которой была расположена за океаном. Британцам сравнительно проще было сохранять спокойствие, когда после их ухода, как, например, в Бирме, началась анархия или гражданская война. Тогда как россияне не могут быть столь же спокойными в отношении Чечни. Когда анархия у порога, выход из империи не столь прост.

Также и геополитически России труднее, чем другим. Когда британцы, французы, испанцы и голландцы теряли свои заморские территории, они автоматически прекращали свое участие в глобальной политике. Россия же, протянувшаяся до Тихого океана, продолжает нести груз имперской ответственности, не имея прежних имперских ресурсов. Британский премьер-министр Гарольд Вильсон в конце 60-х годов мог заявить, что Британия больше не будет действовать к востоку от Суэца и не несет ответственности за поддержание международной безопасности в Азии. У России, учитывая, что в ХХI веке Азиатско-Тихоокеанский регион, скорее всего, будет играть более важную роль, чем Европа, нет такой счастливой возможности.

Различия между метрополией и колониями в западноевропейских империях были гораздо яснее, чем в России. Уже чисто психологически восприятие удаленных земель, куда приходилось неделями плыть через бурный океан, создавало в сознании неизбежный барьер между ними. Для России граница с Украиной или Казахстаном являлась условной. Между британскими гражданами и подданными Британской империи существовали очевидные различия в благо­ состоянии, расовой принадлежности, политических правах. В XIX веке Британия, Франция и Нидерланды были гражданскими нациями. В царской Рос­ сии и в Советском Союзе все были подданными, и метрополия имела ненамного больше (а иногда даже меньше) прав, чем национальные образования. Британцы конституционно закрепили различие между империей и Соединенным Королевством, так как знали историю Древнего Рима и считали, что римляне принесли республиканские права и свободы в жертву имперскому могуществу. Они решили не повторять этот путь. Поэтому крушение империи не затронуло внутреннее конституционное устройство нашего государства. (Не стоит забывать, что империя англичан существовала задолго до образования Соединенного Королевства Англии и Шотландии. Одной из причин присоединения Шотландии к Англии было желание шотландцев получить определенную долю от прибылей Английской империи.)

И,тем не менее, распад Британской империи протекал весьма болезненно, поскольку ее колонии и метрополия были связаны конституционно, и в колониях оставались многочисленные общины выходцев из метрополии. Распутывание этих узлов исключительно трудный процесс, с чем, как известно, и столкнулись британцы в Ирландии, а французы в Алжире.

Одним из самых серьезных последствий крушения СССР в 1990 1991 годах была потенциальная опасность возникновения целой череды алжиров и ольстеров. Но процесс выхода республик из советской империи по историческим меркам оказался для россиян на редкость успешным.

Следовательно, имперское наследие России не настолько плохо. У советской и, что еще важнее, у российской интеллигенции была концепция «русскости», основанная на понятии межнациональной культуры, способной ассимилировать людей различного этнического происхождения. И отчасти благодаря этой традиции Россия избежала, на мой взгляд, самых худших последствий распада империи.

В современной России нередко говорят, что ключевая проблема страны состоит в том, что она никогда не была нацией, а всегда была империей. В этом есть доля правды. Но если мы вновь обратимся к сравнениям, то обнаружим, что Россия в этом смысле не уникальна. Вспомним Австрию в 1918 году, где проблема создания нации стояла гораздо острее, чем для России 90-х.

До 1918 года австрийские немцы ощущали себя, либо принадлежащими к своей провинции, либо к монархии и империи в целом, либо к германскому народу. У них тоже не было тогда представления о своей национальной идентичности. Россияне же традиционно живут в едином государстве, в котором никто не сомневается, к какому народу принадлежал, например, Пушкин. А Моцарт он немец или австриец? К тому же России сегодня в отличие от Австрии не приходится иметь дело с кризисом мировой экономики.

Австрийская ситуация была намного сложнее и в геополитическом отношении. Дело в том, что до первой мировой войны два народа (немцы и русские) и их страны считались наиболее могущественными на континенте. Война разрушила и Россию, и Германию, после чего международная система изменилась. И так продолжалось до тех пор, пока американцы не стали играть решающую роль в сфере европейской безопасности. Таким образом, австрийцы имели невнятную идентичность, переживали отчаянное экономическое положение и были унижены, превратившись из великой империи в небольшую республику. И они могли поддаться новому имперскому соблазну, который вовсе не был нереалистичным. Геополитическая ситуация располагала к тому, что Великая Германия возродится и будет доминировать в Центральной Европе (что вскоре и произошло).

У современной России искушений меньше. Во-первых, американская гегемония сегодня гораздо сильнее, чем англо-французская в межвоенной Европе. Во-вторых, советская экономическая система социализма гораздо больше дискредитирована, чем германская модель капитализма. В-третьих, империя в ее традиционном понимании больше не имеет смысла даже для тех, кто мечтает или стремится стать сильным государством. Ибо могущество и влияние в современном мире не сводятся к размерам территории и завоеванным народам. В этом смысле мы живем в лучшем мире.

Историческое сравнение империй и их распада показывает, что российский опыт оказался удачным. Однако имперское наследие проблема не на десять лет. В России все еще спорят о последствиях татаро-монгольского ига, Турция обсуждает наследие Османской империи, а Европа до сих пор не выучила уроки первой мировой войны.

Историки по определению мыслят долговременными категориями. И если мыслить в таких категориях, то становится понятно, что мы еще не ушли от имперского наследия и будем продолжать его осваивать.

Перевел с английского Юрий Гиренко

Кристоф Рихс. Меркатор (Две колонны из дерева, стали и воска).1990