Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Nota bene

№ 23 (4) 2002

Россия как демократия

Владимир Рыжков, депутат Государственной Думы РФ

30 лет назад в мире было всего три десятка демократий, и почти все они находились в западной части Европы и в Северной Америке. С точки зрения специалистов, это был своего рода «идеальный тип» демократии, с которым соотносилось само это понятие. Но, по данным «Дома Свободы», за последние 30 лет демократия победно прошествовала по всему миру, и в 1998 году из 191 существующего в мире государства в 117 были проведены свободные, тайные и всеобщие выборы, то есть был обеспечен тем самым «процедурный минимум» демократии.

В результате сложившееся представление о демократии теряет свои привычные очертания. Сегодня говорят о южнокорейской, японской, болгарской, грузинской, бразильской, чилийской, турецкой и других моделях демократии. А что касается ее «идеального типа», то есть североамериканской и западноевропейской демократии, то для нее характерно, по словам Ральфа Дарендорфа, сокращение участия избирателей в выборах, падение количества членов в традиционных партиях, превращающихся в лоббистские структуры, все более оторванные от общественных чаяний*. Таким образом, демократия становится все менее понятной, и это побуждает общественную мысль искать для нее новые определения.

В своем последующем анализе я буду исходить из двух общепризнанных определений.

Согласно Р. Далю, автору классической книги «Полиархия», демократия это соревнование, открытое для участия. Когда конкуренция за власть, за влияние, за свое мнение, за политические институты предполагает участие в ней любых акторов политического процесса. И при этом подчеркивает, что основным показателем демократического общества является также равенство гражданских и политических прав и свобод. То есть сама по себе конкуренция без широких политических прав и свобод еще не означает наличие демократии. Второе влиятельное определение принадлежит Й. Шумпетеру, для которого главный критерий демократии замещение правительственных должностей через свободные и справедливые выборы. Понятие свободных и справедливых выборов и в этом случае включает в себя и конкуренцию, и участие, и широкие гражданские и политические права и свободы. На таком теоретическом фундаменте современная общественная мысль пытается удержать здание демократии, которое все труднее сводить к какому-то одному пониманию.

Опираясь на эти определения, попытаемся ответить на несколько фундаментальных вопросов. Во-первых, является ли современная Россия демократией? Во-вторых, каково место современной российской демократии в контексте отечественной истории? В-третьих, каковы особенности сегодняшней российской демократии. И четвертый вопрос: есть ли у нее будущее?

Россия как демократия!

Нынешняя российская демократия это самая высшая, самая беспрецедентная форма демократии в российской истории. Учитывая, что до этого у нас была демократия в форме конституционной монархии 1906 1917 годов. Именно в тот период появился первый в нашей истории парламент, официально признаны первые политические партии, были проведены первые конкурентные выборы в Государственную Думу. Монархия поделилась тогда частью своих полномочий с народным представительством, а значит, возникли элементы демократии.

Конечно, если сравнивать ее с британской или германской демократией той же поры, то можно сказать, что она была ущербна, слаба. Но не будем забывать, что это был исходный в нашей истории опыт демократического развития, заслуживающий уважения и самого серьезного изучения.

По моему мнению, нынешняя российская демократия превосходит по своим формальным и качественным параметрам конституционную монархию Николая II. У нас появилось всеобщее избирательное право. Правда, его ввели еще большевики, но при отсутствии политической конкуренции. Цинизм советской власти заключался в том, что по формальным процедурам СССР был безупречной демократией: выбиралось все сверху донизу сельские, поселковые, районные, городские, областные, республиканские, Верховные советы. Советский Союз был классической парламентской республикой, где советы всех уровней формировали исполнительную власть. Но одна деталь портила всю картину: кандидат в избирательном бюллетене всегда был один, заранее согласованный райкомом, горкомом или обкомом партии! А за неявку на избирательные участки у людей были неприятности. Формальность, которая существовала в Советском Союзе, наполнилась реальным содержанием в современной России. В наши дни всеобщее избирательное право впервые в российской истории приобрело действительно демократическое содержание.

Нынешняя Государственная Дума значительно «сильнее» дореволюционной. Во-первых, она имеет право (теоретическое, по крайней мере) сместить главу государства, чего дореволюционные Думы делать не могли. Во-вторых, и это еще важнее, она обладает монополией на национальное законодательство. (В «Основных законах» Российской империи 1906 года была 90-я статья, согласно которой царь мог в любой момент приостановить заседания Государственной Думы и издать в это время любой закон.)

Еще одно преимущество нынешней демократии по сравнению с демократией начала XX века федерализм вместо унитаризма. Российская империя до 1917 года была унитарным государством, за несколькими исключениями: Царство Польское, Финляндия, центрально-азиатские территории. Основное тело империи было унитарным. Дальше выборность главы государства. В 1906 году легитимность верховной власти носила сакральный характер. Ныне ее легитимность опирается на выборы и исходит из волеизъявления всего народа. Сейчас более акцентирована и роль местного самоуправления. Во всяком случае, то, что провозглашено в законе «Об основах самоуправления» и сказано в Конституции, ставит нынешнее местное самоуправление выше дореволюционного.

В целом нынешняя политическая система является более современной, более устойчивой и более эффективной, чем дореволюционная (что, кстати, показала революция 1917 года). Николаю II и его правительству не удалось совместить демократию с самодержавием, что и предопределило во многом его падение.

По сравнению же с Советским Союзом прогресс, достигнутый нами за последние 15 лет, просто ошеломляет: весной 1989 года в России впервые были проведены альтернативные выборы, началось возрождение парламентаризма, как народного представительства, независимого от исполнительной власти; была введена выборность органов власти на всех уровнях президента, губернаторов, глав местного самоуправления. Федерализм стал не просто формой, в регионах появились парламенты, конституции и уставы, начал создаваться корпус регионального законодательства, появились автономные от федерального центра компетенции и полномочия. Утвердились свобода слова, свобода въезда и выезда из страны. Наконец, была проведена судебная реформа, провозгласившая независимость суда от других ветвей власти.

Таким образом, можно согласиться с тем, когда говорят, причем, не только в нашей стране, что на рубеже 80 90-х годов в России произошла демократическая революция. После семидесяти лет тоталитаризма и авторитаризма, когда государство строилось с помощью мобилизации масс во имя воплощения в жизнь квазирелигиозной утопии методами террора и насилия, в страну впервые пришла демократия со всеми ее формальными и неформальными атрибутами. И тем самым, мы можем ответить на первый поставленный вопрос: «Является ли нынешняя Россия демократией?». Да, безусловно, Россия находится сегодня среди тех стран, которые в последние три десятилетия расстались с автократией и приняли демократическую модель развития. В ней можно обнаружить основные черты демократии, содержащиеся в определениях Даля и Шумпетера. Правительственные (в широком смысле) должности в стране замещаются на свободных выборах. Повсеместно есть элементы политической конкуренции, а также наблюдается несомненное участие в политических процессах самых разных сил.

Вывод очевиден: современный демократический проект в России самый глубокий и последовательный проект в отечественной истории. Никогда еще в стране не было такой степени свободы и столь развитых в формальном отношении институтов демократии, как сейчас. Никогда еще общество не могло так организовывать политическую конкуренцию и политическое участие на базе самых широких гражданских и политических прав и свобод. Если смотреть на современную российскую демократию в сравнительно-историческом контексте, то вывод напрашивается вполне оптимистический, потому что наше прошлое нам хорошо известно.

Россия как демократия?

Однако обратимся к опросам общественного мнения и посмотрим на российскую демократию через эту призму.

Всероссийский центр изучения общественного мнения нередко спрашивает российский народ: «Считаете ли вы, что в России существует демократия?». На что народ неизменно отвечает: «Нет». А на уточняющий вопрос: «Считаете ли вы избранные органы власти своей властью?» говорит примерно следующее: «Да что вы, с ума сошли!?». Таким образом, возникает эффект, как я его называю, «избранного нами оккупационного режима», и мы видим совсем иную картину. Тем более, если сравнивать ее с «идеальным типом» демократии. А именно гражданская нация в нашей стране еще не сложилась, так как нет, прежде всего, ясного представления о ее ценностях.

Вдумаемся, например, хотя бы в такой факт: 7 января мы празднуем Рождество Христово, хотя Россия не только христианская страна; 12 июня празднуем падение советской власти, а 7 ноября ее победу, то есть приход к власти партии безбожников... Эксперт Школы Михаэль Мертес пишет в своей недавно изданной книге*, что национальные праздники очень важны именно для обретения народом национальной идентичности. И поэтому в Германии отмечают, в том числе, день провозглашения демократической Веймарской Конституции в 1919 году. Мы же по-прежнему празднуем 7 ноября, а не 17 октября, когда Манифест Николая II впервые даровал российскому населению гражданские права, свободы, парламент, многопартийность.

Российское общество не является либеральным о феномене нелиберальных демократий писал, в частности, Эрнест Геллнер*. Скажем, когда в Турции побеждает большинство исламские фундаменталисты, то требуется силовое вмешательство прозападной турецкой армии, чтобы восстановить светский режим. То есть нелиберальное большинство демократическим путем часто подрывает саму ткань демократии. Наше общество по всем опросам негативно пока относится к последним 15 годам, к Горбачеву, Ельцину, к рыночным реформам, к приватизации, к частной собственности, к Западу, к фундаментальным либеральным ценностям.

У российской демократии нет левой ноги. КПРФ, которая монополизирует левый фланг политического спектра, не проделала тот путь, который прошли левые партии Восточной Европы. Она по-прежнему находится в оппозиции не просто к Путину и Кремлю, а к самой демократии. Коммунисты не приняли Конституцию 1993 года, частную собственность, итоги приватизации, рыночную систему. Это значит, что огромный сегмент общества от 30 до 40 процентов не участвует в строительстве демократической политии. (Более подробно об этом и других особенностях современной российской демократии см. мою статью в предыдущем номере «Общей тетради».)

У нас очень неоднозначный конституционный дизайн. В отличие от Эстонии, Латвии, Литвы, Польши, Словакии, где приняты парламентские или президентско-парламентские системы правления, и определяющую роль в формировании правительства играет парламентское большинство, Россия (а также Украина и Белоруссия) суперпрезидентские республики, в которых глава государства единолично формирует правительство, расставляет кадры, не считаясь с итогами парламентских выборов. В результате в России мы имеем перенакачанную мускулатурой исполнительную власть и атрофированные парламенты, которые из трех классических функций (законодательство, участие в формировании правительства, парламентский контроль) выполняют только одну законодательную. Они практически полностью отключены, за исключением формальной процедуры согласия на назначение премьер-министра, от формирования правительства, а функция контроля выхолощена до предела. В стране есть только Счетная палата, председатель которой С.В. Степашин к тому же вышел недавно с предложением к президенту, чтобы тот взял «под крыло» и Счетную палату.

Многопартийность формально существует: партий, даже по новому закону, остается не менее сорока. Но они не смогли привлечь в свои ряды граждан (только 0,5 процента взрослого населения России, из них девять десятых в КПРФ); не смогли обеспечить политического руководства государственной машиной: у нас и президенты, и премьер-министры, и вице-премьеры, и министры, и подавляющее большинство губернаторов, большинство мэров, большинство депутатов регионального и местного уровней все беспартийные. В результате никто не несет политическую ответственность скажем, за курс губернатора А.Г. Тулеева в Кузбассе, кроме лично Тулеева. Одна из фундаментальных слабостей нашей демократической системы в том, что люди, в руках которых сосредоточена порой огромная власть, не контролируются никаким общественным институтом. И тем самым подрываются основы демократии: политическая конкуренция и политическое участие. Например, можно ли говорить о политической конкуренции в Москве, которая считается «самым европейским городом» России, если на выборах в декабре 2001 года в Московскую городскую думу из 35-ти мест 33 получил список мэра Лужкова, а явка избирателей составила всего 27 процентов? Некоторые решения, принятые в последние два года, также ухудшают в этой связи ситуацию. В частности, отмена ограничения на два срока для глав регионов, новый закон о политических партиях, когда создать партию, зарегистрировать ее и поддерживать в работоспособном состоянии стало гораздо сложнее.

В итоге на региональном, местном и федеральном уровнях постепенно складываются устойчивые авторитарные, не имеющие конкурентов, правящие группы при формальном соблюдении процедур всеобщих выборов, тайного голосования и явки избирателей. Один из современных западных исследователей предложил такой критерий: если на выборах оппонирующие победителю кандидаты или партии набрали в совокупности меньше тридцати процентов это не демократия. В России все больше именно таких исходов выборов.

В стране есть свобода слова, но подавляющая часть российских средств массовой информации зависимы от органов государственной или местной власти, либо от финансово-промышленных групп, в свою очередь связанных с той же властью.

Еще одно обстоятельство, заставляющее поставить вопросительный знак после слова демократия, это заметное преобладание неформальных связей и институтов над формальными. Например, известный губернатор Приморья Е.И. Наздратенко задолго до истечения срока полномочий, после ночного разговора с президентом, вдруг добровольно подал в отставку и уехал в Москву руководить рыбным хозяйством. С точки зрения формальных институтов и верховенства права ситуация невозможная, а в России помимо парламента, конституции, независимого суда, соответствующих правил и нормативов существует еще подводная часть политического айсберга, где часто тоже принимаются решения. И она, как у настоящего айсберга, явно больше и массивнее, чем надводная. Это еще одна фундаментальная проблема, потому что устойчивая, консолидированная, эффективная демократия это прозрачная, открытая система, где формальные правила-процедуры господствуют над неформальными.

У власти в России последние одиннадцать лет находится одна и та же правящая группа, появившаяся в условиях «путча» 1991 года. В 1993 году эта же группа прошла через октябрьский кризис, преодолев его силовым методом, в 1996-м она же обеспечила переизбрание Б.Н. Ельцина на второй срок, а в 1999-м преемство власти от Ельцина к Путину. Одиннадцать лет у власти находится фактически анонимная, идеологически неопределенная группа, не идентифицируемая с политической программой и партией, которая удерживает власть крепко и умело! Специалисты говорят в этой связи о трех возможных сценариях передачи власти от В.В. Путина в 2008 году. Первый продление полномочий самого Путина. Второй «усыновление», модель, которая была использована Ельциным в отношении Путина. Третий мексиканско-японская модель, когда в недрах самой правящей группы происходит схватка, и она выдвигает наиболее сильного (или наиболее слабого) представителя. Характерно, что ни один из этих сценариев не предусматривает политической конкуренции, и даже не постулирует возможность смены власти содержательно.

И последнее, о чем нужно сказать, это сохраняющаяся тенденция сращивания власти и бизнеса В.В. Путин два года назад провозгласил, что публичные институты будут отделены от частных и корпоративных интересов. За это время представитель «Норильского никеля» благополучно был избран губернатором Таймырского округа, представитель «ЮКОСа» губернатором Эвенкийского округа, золотодобытчик возглавил Адыгею, и в целом крупные корпорации стали играть значительно большую роль в регионах. И я бы не рискнул сказать, что и на федеральном уровне пуповина между верховной властью и финансово-промышленными группами полностью перерезана. Просто связь их стала менее заметна, но природа отношений изменилась незначительно.

Итак, к российской демократии, если сравнивать ее с идеально-типической моделью, очень много вопросов. В 90-е годы в политологии появилась целое направление, которое называется «демократия с прилагательными», когда к слову «демократия» стали добавляться определения, каковых я насчитал уже более десятка: «делегативная», «управляемая», «дефектная», «манипулятивная» и так далее. Все они показывают, что современная демократия действительно не соответствует «идеальному типу». Тем более, в условиях нелиберального общества, доминирования никому не подконтрольной власти, институциональной слабости парламента и партий, преобладания неформальных связей, отношений и решений над формальными, отсутствия подлинного верховенства права, сокращения полей политической конкуренции и политического участия.

Россия как демократия...

Доминирующая точка зрения сводится, как известно, к тому, что мы находимся в переходном периоде. При этом более или менее понятно, от чего мы переходим, но к чему ответ пока не столь очевиден. Я, например, не вполне уверен, что мы можем рассматривать как реалистическую цель построение в России германской, английской или французской «модели» демократии. Но это не значит, что мы не вправе держать в уме, в душе и в нашем сердце некий идеал, к которому в любом случае обязаны стремиться. Подходить к своим проблемам, разумеется, мы должны с точки зрения наших собственных реалий, но выбирать при этом тот путь демократизации страны, который приведет к наилучшим результатам в наших конкретных условиях.

Например, если мы видим, что неучастие парламента в формировании правительства и в контроле над ним плодит тотальную неэффективность ведомств, ведомственную войну и коррупцию, значит, мы должны говорить о необходимости возрастания роли парламента. Но не потому, что так в Англии, а потому что это в наших собственных интересах.

Если мы видим, что централизация страны, проводимая последние два года, приводит к дефициту региональных бюджетов, к растущей задолженности по выплате заработной платы, к невыполнению регионами и муниципалитетами своих социальных обязательств, значит, мы должны бороться за федерализацию. Но не потому, что в Германии федерализм, а потому, что это в наших собственных интересах.

Если мы видим, что «чеболизация»* страны, то есть переход основной части валового национального прироста в руки восьми финансово-промышленных групп, превращает нашу экономику в сверхмонополизированную и потому неконкурентоспособную в перспективе, значит, мы должны бороться за демонополизацию. Но не потому, что этого требует Европейский союз, а потому что это в наших собственных интересах.

Так что стоит отойти от жесткой нормативной схемы. Мы должны искать свое решение фундаментальных проблем нашей экономики, нашей политии, и искать его в демократическом контексте, строить демократию, которая будет соотносима с западноевропейской, но иметь национальные черты.

Довольно распространена в литературе точка зрения, что Россия обречена. Есть специалисты (скажем, С. Хантингтон), которые считают, что православная цивилизация, возможно, препятствует восприятию либеральных, демократических ценностей. Мне эта позиция кажется сомнительной. В книге «Культура имеет значение»*  приводится примечательный пример. Полвека назад отсталость Азии объяснялась господством конфуцианства. Когда Юто-Восточная Азия совершила колоссальный рывок в своем развитии, это также объяснили конфуцианскими чертами (дисциплина, обучаемость, способность к труду и самоорганизации). А в 1997 1998 году, когда разразился азиатский кризис, заговорили вновь о сдерживающем влиянии конфуцианства. Я же убежден, что ни мусульманство, ни конфуцианство, ни православие сами по себе не обрекают народы на отсталость. Так же, как культура, которая когда-то, казалось, ввергла немцев в ужас нацизма, вовсе не обрекла их на историческую смерть, а помогла создать одну из самых успешных, открытых и либеральных политий, существующих сегодня на земном шаре.

Кто может стать субъектом демократизации и модернизации России? Такие люди есть везде: в промышленности, в сельском хозяйстве, в политических партиях, в региональных и местных администрациях, в школах. Задача в том, чтобы они победили. И даже маленькая победа должна наполнять наши сердца радостью. Я абсолютно согласен с Ральфом Дарендорфом: мало разделять демократические ценности, надо эти ценности активно защищать.

Россия демократия, и в такой демократии, как сейчас, никто из наших предков никогда не жил. При этом Россия очень проблемная демократия, многие существующие проблемы ее ослабляют и оставляют открытым вопрос о ее будущем. Если мы с вами своим активным содействием обеспечим политическую и экономическую конкуренцию, участие и верховенство права, тогда наша демократия состоится, и Россия внесет свой образец в созвездие европейских демократий.

Ден Флевин. Без названия. 1992Ричард Вентворт. Балкон. 1993