Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Nota bene

№ 23 (4) 2002

Геополитика после 11 сентября

Лучо Караччоло, главный редактор международного журнала «Limes» (Италия)

После 11 сентября мир живет в состоянии разгадывания огромной метафоры «война против терроризма». Это именно метафора, так как каждый интерпретирует ее по-своему.

Мнение о том, что 11 сентября это восстание бедных против богатых, мне лично представляется ошибочным. Господин бен Ладен никак не может быть причислен к пролетариату! И те, кто входит в террористические организации, тоже, как правило, отпрыски богатых аристократических семей. Терроризм нельзя воспринимать как явление только социальное или экономическое; это явление политическое. Тот, кто сегодня считается террористом, завтра может быть назван защитником свободы, и наоборот. У нас есть много свежих примеров по этому поводу. В частности, «Армию освобождения Косова» до февраля 1998 года американцы считали террористической организацией, с марта 1998-го она уже освободительная. Поэтому я бы сказал так: террорист это тот, кого мы считаем террористом. Объективных определений здесь нет, что объясняет отчасти и то, почему не может начаться глобальная война против терроризма.

Говоря об «Аль-Каиде», я тоже прибегаю невольно к метафоре, потому что это всего лишь одна из многочисленных исламских организаций, которые вдохновляются ваххабизмом, подпитываемым Саудовской Аравией. Аравия же использует террористические методы, чтобы достичь своих целей, тогда как ваххабиты хотят ликвидировать «коррумпированные режимы», чтобы возвысить Египет, Саудовскую Аравию и Пакистан. Победив в этих и в других мусульманских государствах, они думают, затем перейти к разрушению Израиля и к провозглашению Палестины. И,в конце концов, хотят провозгласить халифат и консолидировать арабский мир в рамках халифата. Но это в теории. Что же касается практической стороны дела, то многие террористические исламские группы преследуют вполне конкретные цели, и часто вступают в конфликт между собой.

Борясь против террора, фактически любая страна старается извлечь свою геополитическую выгоду. В то время как Европейский союз «опоздал на поезд». В Европе еще до сих пор не очень хорошо поняли, что 11 сентября начался новый период исторического развития, который будет длиться довольно долго, и все мы выйдем из него другими. Другими станут мировая иерархия, отношения между разными странами, характер и способ выстраивания этих отношений.

Свое впечатление, что европейцы «опоздали на поезд», я объясняю тем, что, разгадывая метафору, мы так и не сформулировали наши интересы. У этого есть исторические корни, потому что с интеллектуальной точки зрения мы являемся наиболее консервативной частью мира. В каком-то смысле мы самая привилегированная часть мира, и потому крепко держимся за status quo. Когда мир начинает быстро меняться, наша первая естественная реакция притормозить это движение. Если в Америке, в России, в Китае, на Ближнем Востоке после 11 сентября многие люди и лидеры государств думали о 12 сентября, то мы в Европе думали, как бы вернуться в 10-е.

Но, кроме культурных и психологических соображений, есть и другие причины. В Европейском союзе нет адекватного представления на политическом и институциональном уровне о собственном существовании в изменившемся мире. В отличие от уже названных стран Европа не государство, а союз более или менее интегрированных государств, которые уступили часть суверенитета сообществу, но они еще достаточно сильны, чтобы не дать союзу превратиться в государство или в конфедерацию государств. В конце концов, решения принимаются государствами, а не ЕС. По этой, в сущности, главной причине они и не смогли сформулировать европейский интерес, который можно было бы совместно отстаивать в рамках метафоры.

Сразу же после 11 сентября некоторые европейские лидеры отправились в Белый Дом, чтобы предложить президенту Бушу невостребованную помощь. Выстроилась целая очередь благотворителей, которых никто не приглашал. Это создало у американцев впечатление, что европейские лидеры, о которых они не очень-то высокого мнения, еще раз проявили себя союзниками в тот момент, «когда светит солнце», то есть, когда помощь не требуется. А когда действительно возникает чрезвычайная ситуация, она оказывается не очень-то полезной. Хотя НАТО проявила свою солидарность на основе 5 статьи Северо-Атлантического пакта, в соответствии с которой нападение на одного члена Альянса воспринимается как атака против всех остальных, в действительности, ничего не произошло, потому что НАТО мало что может предложить в рамках такой кампании, как война в Афганистане. Так, во всяком случае, было до сегодняшнего дня. 

Кроме причин политического и социального характера и соображений, связанных с нашим консервативным менталитетом, я хочу, поэтому обратить внимание на еще одно обстоятельство на позицию США, начиная с войны в Косово. Американцы увидели, что, когда нужно вести войну всерьез, то есть, когда идет речь не о карательных операциях или мерах по поддержанию мира, НАТО является скорее препятствием, чем ресурсом. В ходе войны они были вынуждены постоянно реагировать на европейских союзников, которые предлагали (используя «красную карточку», международный запрет) прекратить бомбардировки или поражать другие цели. Мнения в Европе по поводу атаки на Югославию разошлись кардинально. Например, Италия пыталась приостановить этот процесс, и в Рамбуйе мы заняли совершенно определенную позицию, совпадавшую с российской. Поэтому самые важные миссии, выполняемые американскими вооруженными силами, начинались с американских военных баз, а европейцев уведомляли за час до их начала по факсу. Разумеется, за это время европейцы не успевали даже прочесть этот факс.

Я думаю, что Косовская война означала смерть НАТО как военной организации (по крайней мере, с американской точки зрения). После чего CIIIA решили не использовать НАТО и в Афганистане в качестве серьезного инструмента, всё более склоняясь к односторонней политике. Они хотят стать как можно более независимыми от внешнего мира, учитывая их образ жизни, ради которого они готовы на все. 11 сентября это, прежде всего, угроза американскому образу жизни, а не только физическая или территориальная угроза. Речь идет об идентичности американцев, для защиты которой, они уверены, приемлемы любые или почти любые средства и способы.

Если бы в Европе произошла атака, сравнимая с 11 сентября, американцы, разумеется, стали бы на сторону Европы. Боюсь, однако, что европейцы в этот момент отправились бы на переговоры с бен Ладеном. Когда в 70-е годы волна палестинского террора захлестнула Италию, тогдашний глава итальянского правительства Джулио Андреотти через разведывательные службы неформально договорился с Арафатом о том, что палестинцы не будут совершать террористических актов в Италии, а итальянцы закроют глаза на то, что палестинцы используют Италию в качестве своей базы. И это договоренность действует по сей день! Америка единственная страна в мире, которая может отвечать так, как она ответила. Другое дело, насколько эффективен ее ответ.

Несколько лет назад произошла известная перепалка между бывшим Государственным секретарем США Олбрайт и нынешним Государственным секретарем Пауэллом, который тогда стоял во главе американских вооруженных сил. Речь шла об американском вмешательстве в одном из театров военных действий, и генерал Пауэлл, как всегда, был против применения силы. Госпожа Олбрайт в какой-то момент потеряла терпение и сказала: «Господин генерал, если у нас имеются солдаты, а мы их не используем, тогда зачем они нам нужны». Пауэлл вспоминал: «Я так вспылил тогда, что подумал, меня хватит инфаркт». Между тем, госпожа Олбрайт, возможно, подсознательно, высказала крайне распространенную в США точку зрения: все инструменты, которыми располагает страна, могут быть использованы.

Что же касается России, то мне, как европейцу, представляется, что она извлекла наибольшую выгоду из метафоры «войны с терроризмом». Если Ширак, Шрёдер, Берлускони и Блэр шли в Белый дом с переговорными выражениями лиц, то о привлечении России и, в определенной степени, Китая для борьбы против террористов американцы думали всерьез. Во-первых, потому, что Китай и Россия это государства, а во-вторых, они имеют серьезную разведывательную информацию не только об Афганистане, но о Центральной Азии в целом. Разведывательная информация это ресурс номер один, чрезвычайно важный для американцев. С военной точки зрения, Америка сверхдержава, американский военный бюджет в этом году увеличился на 54 миллиарда долларов. Эта прибавка соответствует двойному военному бюджету Италии. По сравнению с американцами мы в Европе тратим на оборону всего 15 процентов от того, что тратит Америка. Разрыв огромен, и я думаю, что его не преодолеть даже за ближайшие 30 40 лет, если только Европа не пойдет по пути гонки вооружений, а на это европейцы не склонны тратить свои деньги.

После 11 сентября Россия стала опять чего-то стоить в Европе. Поэтому любой европейский лидер не может говорить о будущем Европы, не вводя в это уравнение Россию. Тогда как до 11 сентября многие думали, что ее можно выстроить без учета российских интересов, а страны Восточной и Центральной Европы весьма негативно восприняли открытость в российско­американских отношениях. Поляки говорили: «если уж кто точно проиграл от 11 сентября, так это Польша». Подобного рода рассуждения были достаточно расхожими, но сейчас они уже не срабатывают. Мы не сможем ничего сделать без России по причинам, если угодно, структурного порядка, куда более глубоким, чем события 11 сентября, которые, как лакмусовая бумажка, проявили их.

11 сентября изменило имидж России, многие европейцы увидели в ней геополитический фактор, без которого нельзя обойтись. Его можно оценивать по-разному, но вынести за скобки нельзя. И самое поразительное, что первыми об этом сказали американцы. Они «открыли» Россию и заставили европейцев сделать то же самое. Путин весьма искусно использовал американское заявление для того, чтобы вернуться в Европу и «заякорить» Россию в Европе. Это решающий фактор, и он, безусловно, соответствует российским национальным интересам и модернизации страны.

* * *

11 сентября показало, что международный терроризм не нуждается в мощных военных структурах, чтобы нанести серьезный ущерб сверхдержаве. Несколько лет назад появилась книга двух китайских полковников «Война без границ», где они пишут, что даже предметы и вещи, которыми мы пользуемся в нашей повседневной жизни (например, самолеты), могут стать опасным оружием. И террористы это подтвердили.

CIIIA были втянуты в военную операцию не напрямую Саудовской Аравией, а группой, которая пользуется поддержкой в королевской семье. Американцы прекрасно это знают, но поскольку они не могут окончательно и открыто порвать отношения с Саудовской Аравией (США на 15 процентов зависят от энергоресурсов этой страны), то стараются все жестче воевать за столом. Сейчас закрываются, например, многие исламские фонды, которые появились в свое время в Соединенных Штатах и в других регионах мира, так как они были им выгодны. Можно вспомнить в этой связи о войне, которую Советский Союз вел в Афганистане, о Боснийской кампании, когда моджахеды финансировались исламскими организациями при американской протекции. Теперь же американцы хотят быть, более независимыми от арабских энергетических ресурсов и делают ставку на российские поставки энергоносителей.

Мы же, европейцы, с большим опозданием пытаемся вскочить на подножку уже отошедшего поезда. Дискуссия по этому поводу пока что носит латентный характер, но уже со следующего года она наверняка станет публичной. Поскольку становится очевидным, что Европейский союз и Европейская комиссия значат все меньше. Возрастает роль межправительственных связей. Европейский совет, куда входят главы европейских государств, становится более важным совещательным органом согласования частных интересов. Межправительственная система, отодвигающая на второй план ЕС, все более явно формирует в последнее время собственное руководство, опирающееся на две страны Европейского союза — Францию и Германию. В рамках этих отношений другие значимые европейские страны, в том числе и Италия, в свою очередь пытаются разыграть собственные карты.

В перспективе складывающееся руководство могло бы стать ядром европейской конфедерации в рамках Европейского союза. Европейцы отдают себе отчет в том, что уже в ближайшие два года Европа примет другие контуры, она будет более гетерогенным, разнородным пространством, в котором трудно представить появление единого политического субъекта. Уже в Европе 15-ти это было маловероятно, а в Европе 25 или 28 абсолютно невозможно! Поэтому в военных вопросах она не сможет вести диалог с русскими, американцами, китайцами и т.д.

Демократические институты это государства, которые считают себя демократическими. И если мы хотим расширить пространство демократии, нужно говорить о европейском государстве, которое может сформироваться только в рамках европейского ядра. Если же мы будем лишать нации суверенитета, не создавая при этом европейского государства, возникнет дефицит демократии, не только с практической точки зрения, но и с точки зрения менталитета. Европейцы могут убедить себя, в конце концов, в том, что демократия никому не нужна. И это будет парадоксальным и опасным результатом того, что мы называем европейским строительством.

На мой взгляд, сегодня надо говорить не о Европе в общем смысле, а о трех Европах. О европейском «ядре», которое может быть создано в течение ближайших лет из 79 стран. Во-вторых, о Европейском союзе, как общем пространстве с единой экономикой и единой валютной системой. В нем может быть 25 28 стран, включая бывшие советские республики. Европейский союз это не геополитический субъект, и с большой долей определенности можно сказать, что он никогда не станет таковым, если и дальше будет расширяться. Потому что, чем больше пространство, тем меньше однородности. Но, с другой стороны, когда мы ввели общую валюту, логика и демократия призывают нас к тому, чтобы мы объединили наши политические институты. Я, откровенно говоря, не очень­то верю, что евро будет долго жить, если рано или поздно не будут созданы серьезные, ответственные политические институты.

И, в-третьих, еще более широкий круг «Пан-Европа», куда входит и Россия. В отличие от президента Европейской комиссии, я не думаю, что она может стать членом Европейского союза в строгом смысле этого слова. Полагаю, что панъевропейским может называться лишь такое пространство, где будут царить общие правила и иметься общие ресурсы. Я настаиваю при этом на слове «правила», потому что отличие общеевропейского пространства если оно действительно возникнет будет заключаться не в увеличении объема торговли, но в создании единого свода правил, которые смогут благоприятствовать торговым отношениям и взаимным инвестициям. Мне кажется, что это решающий фактор для такой страны как Россия, которая нацелена на то, чтобы построить экономику, основанную не только на нефти и газе, но и на производстве товаров широкого потребления, абсолютно необходимом для развития страны.

В этом пространстве общих правил основную роль могут играть культура и информация. В Европе разные культуры, разные языки, разный исторический опыт, разное восприятие истории, и очень важно, чтобы эти разные начала могли сообщаться между собой. Я думаю, что культура будет той качественной сваркой, которая сможет спаять это пространство.

Ситуация в Америке после финансовых скандалов и состояния дел на бирже, может оказать давление на нынешнюю администрацию, чтобы разыграть военную карту в Ираке для достижения внутреннего консенсуса в год выборов. Но через 5 10 лет, я надеюсь, уже больше не будет разговоров о войне с терроризмом, потому что не будет терроризма, ибо опасности, которые проявились 11 сентября, будут преодолены. Тогда общеевропейское пространство, возможно, станет действительностью.

Перевел с итальянского Геннадий Киселев

Рой Лихтенштейн. Самый быстрый. 1963