Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К 25-летию Школы

Семинар

Тема номера

Тема номера

Гражданское общество

Точка зрения

История учит

Горизонты понимания

Горизонты понимания

№ 72 (1-2) 2017

Война и революция 1917 год в России и мировая политика

Василий Жарков, кандидат исторических наук

Говоря о Русской революции, нельзя не учитывать существовавшего на момент ее совершения международного политического контекста, европейского и формировавшегося глобального. Во-первых, эта революция, безусловно, оказалась следствием не только внутренних, но и внешних факторов, воздействовавших на военно-феодальную структуру Российской империи. Кризис и крах царской России может быть рассмотрен в ряду аналогичных процессов, одновременно затронувших все континентальные империи европейской периферии.

Во-вторых, события 1917 года обычно рассматриваются в контексте их «всемирно-исторического значения», что вполне справедливо. Русская революция стала одним из важнейших сдвигов в международной политике начала XX века. Наряду с Первой мировой войной и вхождением США в число ведущих держав, она определила формат и характер всей системы международных отношений на многие последующие десятилетия.

Свою концепцию «короткого XX века» в мировой политике британский историк-марксист Эрик Хобсбаум увязывал с «борьбой крайностей», одной из которых был порожденный октябрем 1917-го советский проект. Вместе с тем остается вопросом, в какой степени русская версия марксизма и коммунизма была реальной альтернативой мировой системе капитализма, успешно эволюционировавшей в борьбе с тоталитарными структурами.

***

Каково было международное положение империи Романовых накануне и собственно в момент революции? Современный официоз развивает тезис об «украденной победе», когда вследствие «заговора» и происков «внутренних врагов» (на службе у врага внешнего) Россия потеряла якобы шедшую ей в руки победу в большой европейской войне, как и часть своих имперских территорий. Однако, если выйти из упрощающей оптики конспирологии и посмотреть на происходившее с точки зрения истории как процесса эволюции систем общественных отношений, представленная картина оказывается значительно сложнее, куда менее линейной и однозначной.

С точки зрения расстановки сил в международной политике, ситуация в самом кратком виде может быть описана следующим образом. «Большая игра», представлявшая собой соперничество Российской и Британской империй в Центральной Азии, в начале XX века завершилась присоединением России к англо-французскому военному союзу. «Антанта», участницей которой стала империя Романовых в последние годы своего существования, может быть описана как объединение держав, выступавших за сохранение статус-кво в произошедшем к тому моменту колониальном разделе мира. Ревизионисты, в первую очередь Германия, настаивали на переделе, в то время как Россия фактически смирилась с положением европейской периферии и младшего партнера атлантических союзников, существующего за счет внешних инвестиций и займов.

В союзе с Россией «Антанта» представляла силу, потенциально более мощную, чем «Четверной союз» во главе с кайзеровской Германией. Однако злейшая ирония истории состояла в том, что, даже присоединившись к коалиции будущих победителей, Российская империя свою войну проиграла. В этом плане ее постигла участь тех континентальных держав, с которыми она воевала. Австро-Венгрия и Оттоманская Порта распались, не оставив следа на карте мира. Германский «Второй рейх», понеся болезненные и унизительные потери, оказался неспособным реализовать свою гегемонистскую доктрину «срединной Европы». Крушение Петербургской империи Романовых, произошедшее на фоне Первой мировой войны, легко встраивается в этот ряд.

Если сравнить внутренние структуры, то российская монархия была куда ближе к Константинополю, чем к Берлину или Вене. Обеспечив роль пушечного мяса в 1915 и 1916 годах, русские вылетели из коалиции из-за слабости и неразвитости своего государства. Политическая система, далекая от принципов открытости, равенства и состязательности, лишенная сильных гражданских институтов, насильно прикованная к ложу одряхлевшей и неспособной к эволюционным переменам абсолютистской монархической модели, дала сбой в самый неподходящий для этого момент. И это обернулось не просто военной неудачей, но коллапсом и катастрофой всей структуры, сформированной и функционировавшей на протяжении двух предшествующих столетий.

«Русская трагедия», как, впрочем, и «победа» (сегодня и то, и другое, разумеется, носит во многом мифологический характер) лучше всего видны именно в международно-политическом контексте. Вполне логично, следовательно, напомнить, чем была Российская империя в системе международных отношений Нового времени.

***

Используя подход Бенно Тешке, профессора Университета Сассекса, Российскую империю XVIII — начала XX столетия можно описать как классическую абсолютистскую монархию вестфальского типа. В этом плане Россия оказалась куда более устойчивой, если не сказать косной, политической структурой, нежели Франция и Швеция, под воздействием и контролем которых Вестфальская система, собственно, и создавалась с момента заключения одноименного мира в середине XVII века.

Внешнеполитическая ориентация европейского абсолютистского государства Нового времени определялась двумя ключевыми факторами: во-первых, протекционизмом и связанной с ним борьбой за привилегированный доступ на региональные рынки, во-вторых, геополитическим накоплением, диктуемым феодальным по своей сути характером государства, питавшегося рентой с контролируемых земель. Рента, правда, обеспечивалась не самими землями, а проживавшими на них массами податного населения, которые не только содержали военно-феодальную вертикаль, но служили источником массовых человеческих ресурсов для регулярной армии, необходимой в войнах за все новые земли и торговые преференции, к которым стремились европейские монархи.

Однако уже Утрехтский мир 1714 года показал Европе совсем иную, стратегически куда более успешную альтернативу. При разделе «испанского наследства» Англия, в отличие от старых континентальных империй, ограничилась крошечными, но имеющими важное значение для мореплавания кусками суши, предпочтя земле с тягловым населением свободный доступ на трансграничные рынки, например, на рынок работорговли в испанских колониях. Английская политика Нового времени, обусловленная более развитой и сложной структурой, чем деспотии «старого порядка», первой предложила принципиально иную модель поведения на международной арене. Не рентные аппетиты военно-бюрократической иерархии, а рост финансового капитала и интересы свободного доступа на международные рынки — вот, что лежало в основе новой, неуклонно развивавшейся системы. Принцип «чья земля, того и вера», предполагавший полную автономию государства в своих границах, вытеснялся несколько иными правилами игры, когда национальные политические структуры превращались в сосуды, по которым система, в современной критической теории часто именуемая «глобальным капитализмом», распространяла свое господство на все новые страны и континенты.

Происходившее таким образом наступление эры капитализма (в первую очередь в Европе и сопредельных регионах) вызывало необходимость реакции со стороны отдельных государств и формирующихся наций на вызов глобального развития. Ответ, как экономический, так и политический, предполагал либо выбор прагматичной внутренней структурной трансформации, либо попытки отчаянного сопротивления в виде усиления полицейских мер, автаркии и / или поиска «особого пути».

Будучи государством с максимально возможной степенью абсолютизма и, как следствие, «лучшим учеником» Вестфальской системы, на поле европейской политики Нового времени Россия оказалась в двойственном положении. С одной стороны, долгое время она демонстрировала удивительную устойчивость в качестве оплота «старого порядка» Европы. С другой стороны, накапливающийся разрыв с новым европейским мейнстримом, связанным с переходом от абсолютистской модели к либеральным демократиям, в критериях новой, неуклонно развивавшейся системы демонстрировал все большую отсталость и, как следствие, утерю могущества Российской империи.

Можно сказать, что в семье европейских государств Нового времени Россия была самой молодой и сильной среди стареющих и слабеющих держав. Швеция проиграла свое геополитическое могущество в Европе спустя чуть более половины столетия после Вестфальского мира. Франция неуклонно утрачивала гегемонию на протяжении XVIII века по мере деградации абсолютизма и приближения к революции 1789 года. Российская империя не просто в исторически кратчайшие сроки и практически беспрепятственно захватила континентальную периферию Евразии, но сумела создать ощущение невиданного успеха и величия как в самой стране, так и у соседей.

Между тем историческая западня, в которой оказалась Россия, проявлялась по мере движения от Отечественной войны 1812 года к войне 1914-го, которую первоначально также называли «отечественной». После Венского конгресса 1815 г. Россия оказалась едва ли не главным лидером и гарантом «старого порядка», исторически на весьма короткое время реставрированного на европейском континенте. Предел этому порядку довольно скоро положила новая волна революций, установивших конституционный порядок и отменивших остатки феодальных привилегий практически повсеместно в Европе, за исключением, по сути, лишь владений Российской и Османской империй. При этом политика накопления русским царем земель в Европе была приостановлена, надо заметить, не без участия Британии, в середине XIX века сумевшей создать общеевропейскую коалицию, сдерживающую аппетиты России в отношении османских владений.

По итогам XIX столетия Российская империя столкнулась с геополитической напряженностью по трем основным линиям. Ее амбиции в качестве покровительницы православных народов Балкан вызывали острые противоречия не только с Портой и дуалистической монархией Австро-Венгрии, но и с Германией, осуществлявшей активное экономическое и технологическое проникновение в данном регионе. Наступление русских в Центральной Азии вызывало опасения британцев, впрочем, итоги «Большой игры» показали границы возможностей обеих сторон, где Афганистан и Персия стали буферной зоной между британской Индией и подчиненными русским Хивой и Бухарой. Наконец, на Дальнем Востоке Россия столкнулась с японской экспансией в этом регионе.

Вместе с тем есть основания полагать, что на окончательный выбор России в пользу атлантических партнеров накануне Первой мировой войны повлияли не только и не столько геополитические факторы. Сама логика системы международных отношений, которая складывалась в условиях развития глобального капитализма, где Россия занимала место европейской периферии, подталкивала империю Романовых к выбору, стоившему ей существования. Таможенные войны с Германией из-за хлебной торговли, как и потребность в займах и концессиях, предоставляемых в первую очередь Францией и Англией, вели Россию к «Антанте» куда жестче, чем мечты самой крупной континентальной империи мира о Константинополе, турецких проливах и прочих воображаемых «справедливых» территориальных притязаниях.

Во все более обостряющейся борьбе между европейскими национальными государствами монархия Романовых не могла предложить практически ничего в плане конкурентоспособной торговли с колониями. Тем более речь не шла о масштабах инвестирования, сопоставимых с возможностями стран «капиталистического ядра». В этом плане вполне релевантна критика Лениным русского империализма как наиболее слабого, с большим отрывом отстающего от западных держав по ключевым показателям силы на международной арене. Собственная российская торговля, промышленность и финансовая система, пусть и в меньшей степени, чем османская, зависели от внешних партнеров и источников. Не финансовый капитал, не технологии и не социальные идеи, способные увлечь миллионы, были главным конкурентным преимуществом, которое готова была предложить царская Россия на мировой арене. Оно состояло в миллионах поставленного под штыки сельского населения и огромных сырьевых ресурсах. И то, и другое было, безусловно, полезно растущей мировой системе капитализма в качестве расходного материала, обеспечивающего дальнейшее развитие и глобальное могущество.

Так, в международном разделении ролей накануне большой европейской бойни начала XX столетия Россия, безрассудно пренебрегая интересами собственного внутреннего развития, стала одним из «продавцов» войны, столь же губительной для нее самой, сколь и неизбежной. Надо отдать должное, русский народ приэтом воевать не хотел, справедливо не видя для себя никаких резонов в развернувшейся смертельной схватке без рациональных оснований. Русская революция стала ответом на мировую войну, а та коммунистическая «антисистема», которую она породила, предлагала альтернативную концепцию мира и развития, чертовски привлекательную не только для самих русских, но и для многих других стран и народов периферии мировой системы капитализма.

***

Первая мировая война к 1917 году поставила старую Россию в тяжелую тупиковую ситуацию. Продолжение военных действий грозило внутренней катастрофой, а выход из войны означал потерю статуса участника «концерта великих держав». Ограниченность повестки как царского, так и временного правительства яснее всего видна именно в случае в их внешнеполитическом курсе. Соображения престижа державы в глазах петербургской элиты перевесили не только насущные чаяния широких масс населения, но и оказались сильнее инстинкта самосохранения.

Февральские революционные события смели 300-летнюю монархию Романовых, но пришедшие на их волне либеральные и умеренно-социалистические силы не смогли и не успели решить ни одну из насущных задач, стоявших перед страной в политической, экономической и социальной областях. Вместе с тем на короткой дистанции от Февраля к Октябрю вопрос о немедленном мире «без аннексий и контрибуций» не просто вошел в российскую политическую повестку, но стал едва ли не главным требованием восставших масс — тем условием, которое необходимо было выполнить немедля, исходя из жизненной необходимости и в качестве индикатора реальных перемен.

Историческая роль Русской революции, особенно если оценивать ее с позиций сегодняшнего дня, все чаще представляется исключительно в негативной тональности. Однако, вне всякого сомнения, ее заслуга заключалась в том, что, пожалуй, впервые в истории состояние мира между странами и народами оказалось признанным в качестве общего блага, было артикулировано как демократическое требование на национальном уровне и легло в основу системы ценностей нового, рожденного революцией государства. Мир как главная цель и ценность политики — вот едва ли не важнейший урок 1917 года в России.

Ловушка победившего в октябре большевизма состояла, однако, в том, что мир как надежда и мольба российских крестьянских масс не мог быть достигнут в свете тех стратегических целей, которые были провозглашены новой властью. Вожделенный вечный мир (не в кантианском, а в ленинском понимании) мог быть установлен только в результате уничтожения капитализма как мировой системы, иначе говоря — на руинах той цивилизации, которая к началу XX века уже достигла глобальных масштабов и которой поспешили бросить вызов русские радикальные марксисты.

Достижение коммунистического мира, таким образом, предполагало большую войну. В полном соответствии с реалистической рамкой Гоббса эта новая ожесточенная война с внешним миром, на которую фактически обрекалась Россия, предполагала не просто выстраивание нового государства под предводительством партии-суверена, но и всех сопутствующих ему особых цивилизационных стандартов и институтов. Левиафан диктатуры пролетариата, придя на смену царской империи и заняв свое особое место в мире, окончательно превратил русского мужика из землепашца в человека с ружьем, воина и стража глобальной утопии, наделенного национальной миссией сражаться и сокрушать врагов коммунизма во имя будущего интернационального мира.

***

В международном контексте Русская революция выглядит одной из наиболее успешных и впечатляющих попыток ответа на вызов глобального капитализма для стран мировой периферии. Отталкиваясь от яростного неприятия и отрицания, этот ответ в конечном итоге привел не к сокрушению господствующей мировой системы, а к периферийному встраиванию в нее на особых условиях структуры, сохраняющей изрядную долю внутренней автономии. Как следствие, это предполагало жесткие внутренние ограничения для проникновения в нее финансового капитала, свободной торговли, а также всех тех стандартов, которые были выработаны цивилизацией капитализма, включая свободы и политические институты западной либеральной демократии.

Россия столкнулась с наступлением капиталистической эры примерно тогда же, когда и остальные европейские государства. Однако ее относительная географическая удаленность от ядра развития капитализма, как и наличие немалых внутренних ресурсов долгое время позволяли удерживать сложившуюся военно-феодальную структуру. При этом использовался самый простой охранительный ответ. На европейские революции русская монархия отвечала «закручиванием гаек» внутри страны. Периодически властями инициировались «реформы сверху», но точно так же периодически, как только становилось ясно, что реформирование невозможно без преодоления существующего внутреннего порядка, происходило его очередное «подмораживание». Так, на протяжении более чем столетия, предшествовавшего большой революции, русские охранители в конечном итоге брали верх над системными либералами-реформаторами.

Между тем в недрах периферийной империи на уровне общества по меньшей мере со времен А. И. Герцена вызревал другой ответ, сочетавший идею «особого пути» и идеи социализма. Большевизм, как оказалось, стал конечной точкой сборки этого альтернативного ответа, выработанного всей предшествовавшей традицией освободительного движения в России. «Особый путь» русского коммунизма по форме своей был строго универсалистским. Но одновременно он давал ответы на национальном уровне, приемлемые для восприятия столкнувшейся с проблемой периферийного, зависимого от мировых лидеров положения каждой отдельной страной и нацией, нуждающихся в отстаивании суверенитета и собственной линии интересов на международной арене.

Уникальное сочетание национальной и универсалистской заряженности, тем не менее, с самого начала не позволило Русской революции выйти за пределы основной территории бывшей Российской империи. Большевистский проект мировой революции провалился в начале 1920-х, вслед за крахом польского похода Красной армии и окончательным «успокоением» левореволюционного движения в Германии. Возможность или, по крайней мере, сильная иллюзия альтернативы сохранилась еще на несколько последующих десятилетий. Между тем ирония и трагизм утопии «социализма в отдельно взятой стране» состояли в том, что периферия, скорее всего, в принципе неспособна предложить действительно устойчивую и жизнеспособную альтернативу мировому мейнстриму.

Второе дыхание рожденный революцией 1917-го советский проект имел шансы обрести в 50-60-е годы XX века, когда поиски «социализма с человеческим лицом» в СССР и странах «народной демократии» сопровождались подчас довольно смелыми реформаторскими инициативами и экспериментами. Опыт русского коммунизма выглядел привлекательным для опиравшихся на широкие массы освободительных движений в странах Третьего мира, особенно в контексте происходившего после Второй мировой войны крушения мировой колониальной системы и наметившегося заката европоцентризма. Однако сам Советский Союз к этому моменту больше напоминал реставрированную Российскую империю, нежели радикальный модернистский проект. Советская бюрократия, как ранее бюрократия царская, переменам предпочитала примитивное охранительство, что не могло не сказаться на снижении темпов развития и окончательной потере какихибо конкурентных преимуществ. К концу 70-х годов несостоятельность мировой системы социализма во главе СССР стала очевидным фактом.

***

Наблюдаемое в последние два десятилетия XX века стремительное бегство от советской версии социализма, как и от любого другого наследия Русской революции, в контексте развития мировой системы может быть объяснено главным образом стремлением преодолеть состояние периферии, изначально присущее странам, соблазнившимся на советский проект. Через семь десятилетий после Русской революции советская модель стала окончательно ассоциироваться с периферийностью как своего рода проклятием. Неудивительно, что довольно скоро попытки построения социализма «с национальной спецификой» на фоне ослабления давления из Москвы привели к повсеместному возникновению проектов «национального возрождения», за счет которых страны Восточной Европы и других регионов стремились оказаться в «большом мире».

Что же касается России, то после крушения советского проекта она оказалась неспособной ни встроиться на приемлемых для себя условиях в мировой мейнстрим глобального капитализма, ни выработать новую ему альтернативу. Универсалистский потенциал Русской революции при этом оказался полностью потерян, а поиски национального ответа уперлись в старый имперско-охранительский синдром. Возможности «торговать войной» сохраняются, но ресурсы, прежде всего человеческие, настолько сильно истрачены за XX век, для России короткий и долгий одновременно, что в современном глобальном масштабе смотрятся исчезающе малой величиной.

Определенная глобальная роль, конечно, остается за Россией, и, скорее всего, она сохранится в обозримом будущем. Но скорее в силу исторической инерции, нежели нового импульса в собственном внутреннем развитии. Проваленная миссия мировой альтернативы, как и постимперский синдром, мешают движению вперед, когда неудачные попытки реставрации прошлого в отсутствие образа будущего грозят затяжной исторической депрессией, слишком локальной, однако, чтобы быть замеченной остальным миром. Неотложные задачи развития вместе с тем известны и не утратили своей актуальности за последние сто лет, прошедших с 1917 года: трансформация внутренней структуры в современное демократическое государство, преодоление имперского наследия, отказ от войны как средства достижения целей на мировой арене. Но главное — возвращение универсального и вневременного наследия Русской революции, заключающегося в признании мира, свободы и равенства стран и народов как высшей ценности и цели международной политики.

Рут Асава. Без названия. 1980