Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Культура и политика

Точка зрения

Гражданское общество

Горизонты понимания

Интервью

Nota bene

№ 1 (54) 2011

Россия – Польша: осмысление прошлого и диалог


Незадолго до католического Рождества — в середине декабря 2010 года — в Варшаве прошла трехдневная Международная конференция «Польша, Россия, восточное партнерство — перспективы сотрудничества», организованная польским Министерством иностранных дел совместно с Московской школой политических исследований. В ходе обсуждения целого спектра нередко острых проблем участники конференции вновь и вновь возвращались к теме культуры отношения, к истории в наших странах.

Об отличиях и совпадениях в России и Польше восприятия прошлого и настоящего с участником конференции, первым вице-президентом «Центра политических технологий» Алексеем Макаркиным беседует Наталья Балакирева, эксперт Фонда гуманитарных и экономических исследований «Созидание», выпускница Школы (г. Орел) .

 

Польша — для России

 

Наталья Балакирева:

— Алексей Владимирович, в чем состоит специфика восприятия в России российско-польских взаимоотношений? Чем она обусловлена?

 

Алексей Макаркин:

— Так сложилось, что Россия важнее для Польши, чем Польша для России. Для нашей страны Польша — это лишь одно из государств со своими интересами, своей историей, находящееся к западу от России. Для Польши же, наоборот, Россия — страна чрезвычайно значимая, поскольку она неоднократно участвовала в разделах Польши в XVIII веке, подавила два польских восстания в XIX веке. Далее между Польшей и Россией была драматическая война, случившаяся в 1920 году. Победе поляков над армией Тухачевского, кстати, было дано определение — «чудо на Висле».

Затем, в 1939 году, произошел еще один раздел Польши между сталинским СССР и канцлерской Германией. Последовала Вторая мировая война, победа в которой стала для русских людей праздником со слезами на глазах. Однако у поляков слез было еще больше, поскольку после войны их страна фактически утратила суверенитет.

Были и другие события, к примеру постоянные опасения поляков, что в их страну войдут советские войска. Эта угроза была в 1956 году абсолютно реальной. Однако вторжения не произошло, потому, что Польшу все же удалось удержать в соцлагере.

 

Наталья Балакирева:

— Но ведь история российско-польских разногласий имеет гораздо более глубокие корни.

 

Алексей Макаркин:

— Безусловно, еще в царской России полонофобия была феноменом общественной жизни. Объяснялось это тем, что Польша была внутри империи, но постоянно бунтовала, то есть была неблагонадежной частью российского государства. В «Истории одного города» СалтыковЩедрин через образы панов Кшепшицюльского и Пшекшицюльского сатирически передал отношение значительной части российского общества к польскому, которое воспринималось как чуждое, постоянно интригующее. В этом ряду можно вспомнить и пушкинские строки о «кичливом ляхе и верном россе». Эти эпитеты четко отражают эмоциональное отношение русского поэта к «своим» и «чужим». Оно характеризует общественное восприятие в Российской империи, с точки зрения которого поляки являлись опасным вирусом. В тот период, в частности, существовало представление о том, что у «ляхов» есть безупречное оружие, безотказное в воздействии на русских чиновников, — это их жены, полячки, которые были воспитаны в католическом духе. Именно они, по мнению значительной части общества, побуждали своих мужей быть полонофилами. Кстати, в основном поэтому после восстания 1863 года на браки русских чиновников с полячками стали смотреть косо. Причем ограничения возникли не просто на общественном, но и на государственном уровне. Такой человек не мог сделать карьеру, поскольку считалось, что он находится под влиянием своей польской жены. Таким образом, непростые отношения с Польшей складывались на протяжении веков и не могли не влиять на общественное сознание.

 

Наталья Балакирева:

— Как бы вы охарактеризовали советское время с точки зрения отношения к Польше?

 

Алексей Макаркин:

— В советское время было два этапа отношений. Первый этап — это межвоенный период. Он был связан с кошмаром поражения советских войск под Варшавой в 1920 году, и поляки советским обществом воспринимались как враги. Кстати, такое восприятие в тот период могло отличаться от официальной пропаганды, которая была достаточно приспосабливаемой к тем или иным поворотам политического характера. Например, когда в 1935 году умер маршал Юзеф Пилсудский, СССР официально выразил Польше свои соболезнования. Были опубликованы очень уважительные статьи о нем, поскольку тогда СССР хотел «дружить» с Польшей против Германии.

В то же время, повторю, советское общество воспринимало Польшу скорее как ближайшего противника. Так, в народе пели «Конармейскую песню», где были такие слова: «Помнят псы-атаманы, помнят польские паны конармейские наши клинки». И там же: «На Дону и в Замостье тлеют белые кости, над костями шумят ветерки». Замостье — это город в Люблинском воеводстве, опорный пункт польского восстания 1830–1831 годов.

Но после Второй мировой войны ситуация изменилась. В СССР Польшу стали рассматривать как одного из союзников по Варшавскому договору. Причем существовало два уровня этого восприятия — массовое и интеллигентское. Интеллигентское восприятие (не только диссидентское, но и шире — либеральное) было отлично от официальной точки зрения. Польша воспринималась как страна, несправедливо нами многократно обиженная, как страна современной западной культуры, наряду с Прибалтикой, входившей в состав СССР. Это было наше окно на Запад. Люди, которые не могли выехать в капстрану, могли посетить хотя бы Польшу. Другими словами, Польша воспринималась в контексте фильмов Анджея Вайды как гордое несломленное государство, сохранившее свою идентичность.

Но массовая аудитория эти фильмы не смотрела, они были для нее малопонятны. Она интересовалась кинотворчеством другого рода, таким как «Четыре танкиста и собака», «Ставка больше, чем жизнь» — с польским суперразведчиком — наподобие нашего Штирлица и т.д. Общественное мнение воспринимало Польшу достаточно доброжелательно, но преимущественно в рамках официальной концепции: поляки — это наши славянские братья, имеющие опыт борьбы с немецкими крестоносцами, с которыми воевал не только Александр Невский на Чудском озере, но и поляки при Грюнвальде. Правда, у нас обходили тему о том, что тогда польским королем был Владислав II Ягелло, который за тридцать лет до этого был союзником Мамая накануне Куликовской битвы. Как бы то ни было, и официальный, и общественный уровни были достаточно благожелательными. Поэтому говорить о массовой российской полонофобии в послевоенное время не приходится.

 

Россия в восприятии поляков

 

Наталья Балакирева:

— Как воспринимали нашу страну и ее граждан в Польше?

 

Алексей Макаркин:

— Что касается Польши, то тут все иначе. Польша видела в России постоянную угрозу. Ведь исконно поляки представляли свою страну «Западом на Востоке», как государство с западной культурой, цивилизацией, менталитетом, но находящуюся в очень сложном соприкосновении с Востоком. Поляки полагали, что продвигают на Восток западные ценности. Не случайно лозунгом польских повстанцев в 1863 году был: «За нашу и вашу свободу!», обращенный к русскому народу. Другое дело, что с русской стороны его тогда восприняла лишь небольшая группа революционеров, а либералы в большинстве своем отшатнулись.

Сейчас польская традиция западного мессианства обогатилась тем, что поляки продвигают идеалы демократии. Это, безусловно, повышает их самосознание и легитимирует их желание усилить свои позиции в Восточной Европе. Любопытно, что поляки считают себя уже не Восточной, а Центральной Европой. С их точки зрения, Восточная Европа сдвигается на восток. То есть это уже не Польша, Венгрия или Чехия, а Украина, Белоруссия, Молдавия. Поэтому главной задачей становится вовлечение этих стран в европейские процессы, и Польша играет здесь достаточно большую роль. Неслучайно наряду с Швецией она стала одним из инициаторов программы Евросоюза «Восточное партнерство».

 

Наталья Балакирева:

— Известно, что запуск в 2009 году программы «Восточное партнерство» был воспринят руководством России крайне негативно. Изменилось ли что-то в последнее время?

 

Алексей Макаркин:

— Проблему нынешних политических отношений Польши и России следует рассматривать в более длительной перспективе. Ведь их направленность на некоторое сближение стала заметна давно — еще в 1990-х. В России такие позиции Польши вначале воспринимались достаточно спокойно. В 1990-е годы Россия была занята своими делами, связанными с распадом СССР. Она представляла себе, что СНГ будет иметь легитимный и устойчивый статус. Думаю, что, вообще, Россия отпустила страны Варшавского договора, внутренне полагая, что они вернутся. «Может, поляки не вернутся, а вот болгары уж точно вернутся, не говоря уже об украинцах. Ну а прибалты (у них вообще нет никаких природных ресурсов) должны будут просто приползти. А мы еще посмотрим, принять их или нет и на каких условиях», — примерно так рассуждала значительная часть российской элиты и общества.

Потом, когда выяснилось, что распад советской системы — это стратегическая проблема, в России стали более внимательно изучать процессы, которые происходят в странах постсоветского пространства. До этого существовало представление о том, что Россия должна просто поддерживать существующие хозяйственные связи, что на практике превращалось в дотирование экономик Украины, Белоруссии, Молдавии. Но после того как, с одной стороны, наступило осознание проблемы, а с другой — стали явными проевропейские, прозападные, проамериканские настроения значительной части элит этих стран, конкуренция на постсоветском пространстве значительно усилилась. Вплоть до того, что и в поляках стали видеть либо передовой отряд Запада, либо даже конкурента с самостоятельными интересами.

Впрочем, эта конкуренция уже не была слишком заметна для общественного мнения. Ведь она не происходила внутри империи, а интерес к внешней политике тогда уменьшился. Тем не менее на уровне элит, референтных групп, СМИ тема польского влияния и польской опасности на постсоветском пространстве усилилась, особенно в связи с планами по развертыванию системы ПРО в Польше и Чехии, а также в связи с намерениями интеграции Украины и Грузии в Европейский союз. Теперь большинство из них отложено на неопределенный период, поэтому у наших стран появилась возможность для выстраивания отношений на основе диалога.

Важную роль в возможности этого диалога сыграл и другой момент. После разразившегося мирового финансово-экономического кризиса ощущение самодостаточности России как великой энергетической державы оказалось сильно подорванным. Появилось понимание того, что мы должны сближаться с теми странами, которые обладают инновационным потенциалом — а это Запад. В то же время сдает позиции стереотип «осажденной крепости». Элиты заговорили о необходимости смены экономической модели. На этом фоне Польша стала восприниматься в России как страна, с которой необходимо дружить в рамках общего улучшения отношений с Западом.

 

Наталья Балакирева:

— В последнее время российским руководством был предпринят целый ряд шагов в этом направлении. А легко ли они даются?

 

Алексей Макаркин:

— Это непросто, потому что процесс налаживания отношений с Польшей тесно связан с переосмыслением истории нашей страны, и в частности с некоторыми событиями Второй мировой войны, которая для нас Великая Отечественная. Она делит для нас мир того времени на «мы и они» — на «наших и чужих» — без оттенков и полутонов. В этой войне мы воспринимаем себя и как страну-жертву, и как страну-победителя. Это для нас очень важно, поскольку объединяет Россию. В ситуации, когда такие праздники, как 7 ноября или 1 мая для россиян уже давно перестали быть ключевыми, а 4 ноября воспринимается достаточно формально, 9 мая все еще остается великой датой. Отсюда и крайне негативное отношение к любым попыткам посягнуть на этот период нашей истории, показать, что мы были где-то не совсем правы, а где-то вообще совершали преступления. Катынская тема сложна именно в этом контексте. Со своей стороны, мы всячески пытаемся защититься от обвинений тем, что мы потеряли сотни тысяч людей при освобождении Польши. При этом поляки говорят: «Да, вы нас освободили, но вы не дали нам свободы, потому что сами были несвободными».

Сейчас российская власть пытается наладить отношения с польской стороной. В этой связи можно вспомнить эпизод в польско-германских отношениях, когда в 1966 году польский епископат обратился к немецкому народу с призывом к примирению со словами: «Прощаем, и просим о прощении!». (Нужно учесть, что немцы считались врагами Польши еще до Грюнвальда, а Вторая мировая война окончательно развела немцев и поляков по разные стороны баррикад.) Шаг польского епископата в социалистической Польше был воспринят противоречиво. Но спустя несколько лет, когда канцлер Германии Вилли Брандт принес покаяние полякам за нацистские преступления, в Польше это было воспринято с пониманием и уважением.

Сейчас у российского руководства есть желание закрыть катынскую тему: соответствующие слова не раз произносились российскими лидерами, извинения содержатся в официальном заявлении Государственной думы, есть желание передать полякам все материалы по Катыни. При этом, конечно, существуют опасения, что Польша предъявит нам через Европейский суд по правам человека материальные требования от родственников погибших. Вне всякого сомнения, как достаточно смелый шаг можно оценить и поездку Владимира Путина в Катынь — она предшествовала катастрофе самолета президента Польши Леха Качиньского. Характерными стали и реакция россиян на эту катастрофу, и демонстрация фильма Анджея Вайды «Катынь» на центральном телеканале. Думаю, это важные явления, которые показали, что мы стали понимать боль другой стороны, ее страдания. Сейчас много говорят, что президент Польши Станислав Коморовский заявил о том, что скорой перезагрузки в наших отношениях он не ожидает, однако, я полагаю, что она уже происходит, хотя процесс это непростой. Поляки приняли извинения, что послужило началом этого процесса. Думаю, что постепенно, в том числе через гражданский диалог, мы все-таки сможем достичь взаимопонимания.

 

Наталья Балакирева:

— То есть в Польше сближение проходит сложнее, чем в России?

 

Алексей Макаркин:

— Более того, нужно отдавать себе отчет в том, что в Польше все равно останется часть общества, которая не примет наших извинений, как и в России часть общества возмущена извинениями перед поляками. Нам нужно учитывать существование таких политических сил, как партия «Право и справедливость» в Польше (в Германии, кстати, «Союз изгнанных» тоже был против покаяния Брандта), которые мыслят исключительно в категориях противостояния.

 

О перспективе

 

Наталья Балакирева:

— Что следовало бы предпринимать для улучшения ситуации?

 

Алексей Макаркин:

— Думаю, что нужно больше обращать внимание на позитивную повестку дня. Здесь важно следующее. Первое — мужество признать ошибки и преступления, что непросто. Ведь у нас в России есть такое представление: если ты извиняешься перед кем-то, то ты, в лучшем случае, слабак, а в худшем — предатель. В этой связи приведу пример из истории Чехии. В XIX веке там была популярна Краледворская рукопись — фальшивка, удревнявшая чешскую историю, делающая ее более героической, в том числе по сравнению с немецкой. Несмотря на то, что она была построена на лжи, чешское общество хотело в нее верить. Однако появился человек — профессор Томаш Масарик, впоследствии первый президент Чехословакии, стал основателем послевоенной Чехословакии, — который публично заявил о том, что это фальшивка. Разразился грандиозный скандал. Его обвинили в том, что он не патриот, что он служит немцам. Сейчас он почитается как один из самых выдающихся исторических деятелей Чехии. Думаю, что именно это мужество сказать правду свидетельствует об истинном патриотизме, которому не нужны ложь или полуправда.

Второе — надо искать те моменты, которые нас объединяют. А нас объединяет очень многое. И тот же Грюнвальд, который является общим для русских, белорусов, литовцев и поляков. И те же романы Сенкевича, которыми и далее будут зачитываться школьники. Это фильмы Вайды, уже упомянутые мною, которые стали эпохой не только для поляков, но и для целого поколения русской интеллигенции. Есть еще много общего в других аспектах нашей истории. Например, мало кому известно, что польские инженеры сыграли большую роль в строительстве Транссибирской магистрали — одного из крупнейших инфраструктурных проектов за всю историю России. Для всех нас священной является оборона Брестской крепости, хотя только в конце 1980-х мы узнали о том, что и поляки обороняли ее против авангарда танковой группы Гудериана еще в сентябре 1939 года. Кроме того, многие поляки служили в русской армии, среди них были военачальники, храбрые офицеры.

Одни из этих эпизодов драматические, другие — менее трагические, третьи — оптимистические. Все вместе они служат основанием для переосмысления прошлого и диалога, для понимания того, что в нашей истории были тяжелые времена, кошмарные преступления, но было и много общего. Было взаимопонимание людей, сотрудничество. Даже в сталинских лагерях русские и польские заключенные находили общий язык, несмотря на филологические, профессиональные и прочие различия. Да и сейчас — в нормальной жизни — простые люди тоже умеют ладить. Поэтому очень важно, чтобы в вопросах и подходах к сложным историческим темам сегодня торжествовала мудрость, которая свойственна нашим народам, чтобы черно-серый пиар был преодолен, так же как и исторические стереотипы с обеих сторон. Это важно и для России, и для Польши.

Ансельм Кифер. Античные женщины. Екатерина. 1999