Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Берлинский форум

Тема номера

Вызовы и угрозы

К читателю

Гражданское общество

Горизонты понимания

Невыученные уроки

90 лет Михаилу Горбачеву

Наш анонс

Nota Bene

Номер № 81 (1) 2021

Государство, кризис и проблемы глобализации

Сергей Большаков, доктор политических наук, профессор

Эпидемия нового коронавируса сработала для глобализации как стресстест. Ее урок не в том, что идея глобального управления и глобализация провалились, а в том, что глобализация, несмотря на все ее достоинства, оказалась весьма хрупким процессом. В течение десятилетий благодаря усилиям государств и наднациональных корпораций по переустройству общества, повышению качества процессов перераспределения социальной дифференциации накапливались неиспользованные резервы. «Богатство народов», по Адаму Смиту, стало мировым богатством, поскольку корпоративный сектор смог воспользоваться преимуществами глобализованного разделения труда. Специализация стимулировала динамику мирового экономического роста.

Теперь, когда политики во всем мире пытаются бороться с эпидемией и ее последствиями, им придется столкнуться с тем фактом, что мировая экономика не работает по ранее выстроенным моделям. Глобализация экономики требует все возрастающей специализации рабочей силы в разных странах — это одновременно исключительно эффективная и чрезвычайно уязвимая модель. Такие шоки, как пандемия Covid-19, свидетельствуют об этих уязвимостях.

Экономические последствия пандемии не должны пониматься как обычная проблема, которую можно решить или смягчить макроэкономическими средствами. Скорее, мир может стать свидетелем фундаментального изменения самой природы и глобальной политики, и глобальной экономики.

В статье «Конец великой стратегии», опубликованной в июне 2020 года, американские исследователи Дрезнер, Креббс и Швеллер пишут, что мы стали свидетелями того, как в корне изменились возможности Сергей Большаков, доктор политических наук, профессор и способы современных государств осуществлять власть, национальные цели и интересы, принципы наделения властью и способы обладания ею. Как результат, появился новый биполярный мир, который развивается в своей неустойчивости1*.

Государства по-прежнему стремятся контролировать важнейшие ресурсы и доступ к жизненно важной инфраструктуре — транспортным и морским путям. Многие страны стремятся максимизировать свое богатство, влияние, безопасность, престиж и автономию. Но в новом глобальном беспорядке даже страны с сильной экономикой и вооруженными силами не смогут заставить других делать то, что они хотят. Современным государствам, независимо от того, насколько они сильны в военном и политическом отношении, практически невозможно влиять на теневые группы, которые процветают в неуправляемых пространствах или в интернете. Многие из подобных субъектов мотивируются такими деструктивными и разрушительными идеями, как создание Халифата или отдельного государства. Хуже всего то, что насилие само по себе может служить источником определенной социальной сплоченности.

Большие глобальные стратегии не подходят для энтропийного мира. Стратегическое мышление линейно, а современный мир — это мир взаимодействий и непредсказуемых сложностей, в которых самый прямой путь между двумя точками не будет линейным. Либерального интернационального консенсуса также больше не существует. За последние полвека на Западе усилился скептицизм в отношении достоинств наций и даже реальности их существования (о чем свидетельствует концепция «воображаемых сообществ»).

Анализируя современные политические процессы как в США, так и в странах Европы, следует сделать вывод, что популистская политика склоняется к авторитарности. Уничтожая якобы коррумпированные элиты и институты, популистский лидер уничтожает все политические и гражданские силы, стоящие на его пути. Демонстрируя свою идеологию обществу, популистский лидер утверждает, что представляет их интересы лучше, чем любой политический институт. Критики становятся врагами, конституционные ограничения становятся препятствиями для демократии, а тирания большинства становится добродетелью, а не пороком.

У популизма нет большой и глобальной стратегии. Движение вперед без стратегии должно базироваться на двух принципах: децентрализации и инкрементализме. Неопределенность условий требует децентрализованных, но скоординированных сетей для принятия решений. Корпоративный бизнес понимает, что менеджеры должны не контролировать каждое решение, а вместо этого применять новые технологии управления инновациями, формируя среду, в которой возникает демократический выбор. Используя цифровые технологии, современные корпорации децентрализуют власть и ответственность, побуждают рядовых сотрудников принимать решения в рамках командной работы и неформально подходят к распределению задач и обязанностей. Правительствам следует организовать механизм разработки и реализации глобальных внешнеполитических решений таким же образом.

Перед лицом сколько-нибудь значительного риска командная цепочка в демократическом государстве оказывается в тем большей степени ориентированной на осторожность и «осмотрительное» поведение», чем в большей степени общественное мнение воспринимается как нечто нестабильное.

Большинство целевых задач и стратегий должны разрабатываться с учетом наступления возможных кризисов. Даже стратегии европейского строительства должны строиться таким образом. Предупредить какой-либо кризис значит, прежде всего, принять во внимание его вероятность. Реагировать на удар значит осуществлять (или приспосабливать) стратегию, принятую к действию заранее, или же, если этого нет, изобретать еще одну стратегию, имея в виду не допустить появления неконтролируемых цепных реакций2*.

Чтобы изучить диалектику предупреждения внешних кризисов и реагирования на них в демократических государствах, необходимо уделить особое внимание двум временным измерениям: времени, когда возникают и развиваются сами проблемы, и времени, когда приводятся в действие механизмы по принятию решений. У каждой проблемы свой собственный ритмический рисунок и длительность: от одного до десяти лет для небольших конфликтов, сталкивающих интересы; несколько десятилетий для крупных конфликтов, идеологий и «длительных циклов» в терминах Кондратьева или Шумпетера; несколько веков для ставок, имеющих значимость по отношению к культуре и цивилизации; тысячелетия для некоторых проблем, касающихся биосферы. Общее правило говорит, что степень неопределенности быстро возрастает вместе с временным горизонтом.

Тем не менее понятие о длительном времени вошло в политический лексикон вместе с идеей о сохранении самостоятельности какого-то народа или цивилизации.

Что можно сказать о втором временном изменении, времени, когда приводятся в действие механизмы по принятию решений? Олигополия в принятии решений, инерция в командных цепочках приводят к тому, что временная продолжительность здесь может растянуться на многие годы и даже десятилетия3*.

Возрастание взаимозависимости в силу умножения прямых или косвенных взаимных влияний между разными государствами уже достаточно давно привлекает внимание теоретиков «транснационализации». В их ряду имена таких людей, как Роберт О. Кохейн и Джозеф С. Най, авторы концептуального представления о «комплексной взаимозависимости», должны быть выделены в первую очередь4*. Сам по себе отмеченный феномен не потрясает природу международных отношений. Но он вынуждает национальные государства приспосабливаться к нему как в том, что касается территориального суверенитета, так и в том, что касается испытывания новых форм кооперирования и сотрудничества с другими государствами.

В глобальном контексте становится особенно важным феномен реакций гражданского общества на глобальные вызовы. Тьери де Монбриаль пишет, что «современная формула понятия о гражданском обществе» ведет свое происхождение от Гегеля. В работе «Философия права» (1821) Гегель предпринял попытку разделить понятия «гражданской жизни» и «политической жизни» (можно было бы ввести еще и третью категорию — «религиозная жизнь»), что стало следствием промышленной революции и падения Старого режима. Это было сделано подобно тому, как нынешние коренные изменения могут быть истолкованы как последствия революции в информационных технологиях и разрушения советской системы.

В либеральной традиции пространственная протяженность «гражданского общества», где вмешательство государства сведено к минимуму, необходимому для поддержания национального единства, должна быть как можно более широкой. Государство отнюдь не обладает монополией на статус носителя всеобщего интереса. Последний может проявляться также, а нередко и наилучшим образом проявляется через посредство частных организаций, возникновению и утверждению которых государство должно способствовать. Несмотря на широкое распространение — от Франклина Рузвельта до Джимми Картера — Welfare State, в Соединенных Штатах ассоциациям и учреждениям всегда отводилось главное место. Неудивительно, что США в культурном отношении — страна, наиболее удачно чувствующая себя в связи с феноменом глобализации, даже до такой степени, что некоторые сторонники теории заговора видят во всем этом военную машину, своего рода троянского коня, придуманного господствующей державой5*.

Становится очевидным, что феномен глобализации заставляет коренным образом пересмотреть роль государств. Формы политической организации человеческих обществ, взятые в перспективе длительного времени (долговременность Фернана Броделя), как и все живущее, подчинены императиву приспособления. Между тем размах мутационных изменений, вызываемых революцией в науке и в информационных технологиях, представляется гораздо более масштабным, чем это было во время предшествующих промышленных революций, как, например, в ходе революции, совпавшей по времени с подъемом хлопчатобумажной промышленности и особенно созданием паровой машины. Быть может, необходимо добраться до времени изобретения печатания, чтобы иметь возможность отыскать феномен, сравнимый (по размаху своих последствий) с выходом на историческую арену информационных технологий и компьютеров. Печатное дело стало самой главной причиной исчезновения средневековой системы и прогрессивного нарастания значимости, начиная с XV века, государства-нации. Несомненно, что его ожидает весьма долгая жизнь, но и оно, в свою очередь, уже подвергается опасности, и уже перестало быть тем, чем оно было когда-то.

Все чаще встречающееся употребление слова «управление» вместо классического «правление» передает современную неустойчивость понятия о государственной власти. Идея правительства как организации, в исключительные обязанности которой входит отправление общественных дел внутри государства, кажется все более и более неудачной. Дело в том, что возрастание и усложнение отношений взаимозависимости в широком плане лишает привычного смысла слово «руководство». Но это происходит также и потому, что нарастает все увеличивающееся присвоение общественного достояния гражданским обществом, то есть возникает феномен, который, хотя и довольно медленно, тяготеет к тому, чтобы распространиться на территории всей планеты, несмотря на существование нескольких очагов сопротивления.

В современных обществах, в том числе и европейских, общественное благо традиционно отождествлялось с государством. В действительности идея «хорошего правительства» принадлежала в равной мере политической литературе средневекового христианства. Оно отражает патерналистское видение мира, в котором с трудом находятся точки соприкосновения с современностью в том качестве, как она понимается на заре ХХI века. В странах с действительно демократическим строем разновидности способов отбора руководителей не гарантируют ни их компетентности, ни честности6*.

Вместе с тем в наиболее общем плане контролирование ресурсов означает контролирование сетей и, следовательно, их важнейших узлов, включая, разумеется, и то, что относится к их человеческим измерениям. Во времена управления и ослабления власти империализм совсем необязательно исчез, он только замаскировался. Все это не значит, что территориальный инстинкт перестал существовать. Это остается верным даже в том случае, когда неизбежная тенденция к урбанизации, в которой видят самый мощный двигатель глобализации (в 2025 году 62% населения «Юга», вероятно, будет жить в городах вместо 35% в 1995 году), вызывает уничтожение всех корней территориальной привязанности с многочисленными и нередко впечатляющими политическими и социальными последствиями (поиски самоидентификации в национализме, фундаментализме, сектантстве, New Age и т.п.)7*

Глобализация и многообразные формы разновидностей управления выражаются в пространственном переплетении и «картелизации» властей через процессы нарастающего стирания границ, существующих в качестве линий коренного разделения между государствами, через совмещение суверенитетов. Географические карты должны все больше и больше накладываться друг на друга, чтобы отразить реальную картину.

Глобализация, в соответствии с уточненным определением, приводит не к исчезновению государства, а к необходимости изменения его очертаний. Рост численности и многообразие деятельных образований в планетарном масштабе, количества и разновидностей возможных или мыслимых взаимосвязей между этими образованиями приводят к необходимости пересмотра роли государства после эйфории (по меньшей мере в ретроспективном плане) десятилетий Welfare State.

Мировой авторитет в сфере анализа международных отношений Т. Де Монбриаль пишет, что «никакое общество не может поддерживать свое внутреннее единство, если оно целиком и полностью оставит несчастных на милость случайностей индивидуального великодушия. В надписи на титульном листе своей знаменитой книги «Full Еmрlоуmеnt in а Free Society» («Полная занятость и свободное общество»), написанной в 1944 году, которая считается своеобразным манифестом государства всеобщего благосостояния, покровителя, ее автор Уильям Х. Беверидж приводит такие строки: «Misery generates hate» («Нищета порождает ненависть»)8*, а ненависть, как известно, «порождает насилие».

Главным принципом демократии является принцип правового государства, которое обладает значимостью лишь в том случае, если имеет свое воплощение в определенной культуре. Основополагающие характеристики правового государства — три концептуально разделенные «ветви власти», образующие одно из институциональных оснований демократии.

Государство-покровитель должно было занять место патерналистского государства. Его усилия должны были быть направлены на помощь самым обездоленным людям. Граждане должны были вновь усвоить, что не бывает права без ответственности.

В те времена относительной легкости государство-покровитель могло процветать, беспрерывно расширяя сферу «общественных благ», в том числе и в области перераспределения доходов, осуществляемого во имя принципа, который по желанию можно квалифицировать как принцип социальной справедливости, единения или взаимной поддержки. Но вполне достаточно было заранее подумать о бесконечном возрастании затрачиваемых на это ресурсов9*.

Международная конкуренция, однако, стала более жесткой. У*