Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Онлайн-беседа

Тема номера

Вызовы и угрозы

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Исторический опыт

Гражданское просвещение

In Memoriam

Средства массовой коммуникации

Nota Bene

Номер № 82 (2) 2021

Обществу граждан — гражданское просвещение

Юрий Сенокосов, главный редактор журнала «Общая тетрадь»

«Человек человеку волк» (Плавт).

«Война всех против всех» (Гоббс).

«Учение о классовой борьбе... ведет к признанию политического господства пролетариата, его диктатуры,т.е. власти, не разделяемой ни с кем и опирающейся непосредственно на вооруженную силу масс» (Ленин).

«Все люди — враги» (название романа Олдингтона).

А вот что писал намного раньше Плавта Платон в одном из своих писем: «…[каждому], кого волнуют разногласия и раздоры, надо знать... что при междоусобиях конец бедствиям может быть положен... [когда] научатся себя сдерживать и установят законы, изданные в интересах побежденных... И показали себя более воздержанными в удовольствиях, а также потому, что сильнее хотят и лучше могут [сами] подчиняться законам. Другого пути для прекращения зла в государстве, страдающем от внутренних мятежей, нет».

То есть гражданами, политянами (жителями античного полиса), согласно Платону, могли быть люди, обладающие способностью требовать и ожидать от других, что и они станут гражданами.

Общая история человечества начинается в эпоху «осевого времени» (Achsenzeit), ибо тогда сработал феномен конгениальности. А именно в разных местах планеты произошло нечто конгениальное по своему осевому — стержневому — результату. Конгениальное значит сходное по духу, образу мыслей. Это было время глубокой рефлексии, осмысления и выбора пути, время, когда на смену мифологическому мировоззрению пришло философское и религиозное мировоззрение. И сейчас во время глобального кризиса мы переживаем, несомненно, нечто схожее с такими историческими вехами «осевого времени», как Возрождение, Реформация, барокко, Просвещение.

Известно, что свобода, как ее понимают философы, состоит не в том, чтобы что-то иметь, а в том, чтобы быть. И первым свободным человеком, не обладавшим ни властью, ни богатством, античные греки считали философа. В частности, Сократа, владевшего грамматикой, логикой и риторикой и выразившего свое мыслительное кредо словами «я знаю, что ничего не знаю». В этом сосредоточенном желании (поскольку здесь важен акцент на слове «знаю») удержать то, что открывается символически благодаря редукции на границе знания о неизвестном, и заключена драма человеческой свободы, которая разыгрывается в зависимости от человеческих способностей и усилий к творческому, созидательному существованию. Это и есть цивилизация. Культур много — цивилизация одна. Мыслью и словом человек творит мир.

О том, что это так, можно убедиться, хотя бы просто посмотрев в «Википедии» статью «Хронология изобретений человечества». При всех неизбежных неточностях и упущениях она поражает резко увеличившимся после XVII века числом научных открытий и технических изобретений, характеризующих эпоху Нового времени. За три века в десять раз. Начало этой эпохи историки связывают обычно с открытием испанцами Нового Света, Реформацией и «славной» Английской революцией. Другой важный фактор — формирование научной картины мира на основе гелиоцентрической системы Коперника, законов механики Галилея и классической механики Ньютона.

Тем не менее Новое время наступило не для всех, и это понятие остается во многом и сегодня условным. Но именно тогда появляется евроцентристский мир, и уже в Новейшее время (1789–1945) начинается экспансия европейской цивилизации с ее интенсивным развитием техники и технологий в другие регионы мира.

Об этом времени несомненных успехов и последовавших трагедий Первой и Второй мировых войн можно с уверенностью сказать, что европейцев, готовых овладевать знаниями достижений науки и техники и умением их «прибирать к рукам» — вступать во владение, становиться хозяевами и т.д., — было тогда намного больше, чем думающих и уже понимающих, что «история, — говоря словами писателя-фантаста Айзека Азимова, — достигла точки, когда человечеству больше не разрешается враждовать». А в наши дни, что тоже очевидно, уже сама природа за все изобретения и научно-технический прогресс предъявила человечеству свой счет в виде пандемии коронавируса и изменения климата.

Вернемся к «хронологии». В самом начале XX века на Земле было чуть больше полутора миллиардов человек, а по состоянию на 3 января 2021 года уже около 7,836 миллиарда. И за это же время было совершено около 300 изобретений (в XVII веке около 30). То есть фактически, суммируя изобретателей и остальных людей, миллионная доля процента от общего количества всех живущих на планете. И эта миллионная доля обеспечила не только соответствующие рабочие места, но и высокие темпы развития промышленного производства, огромный рост городского населения, и все это, конечно, не могло не оказать в целом влияния на биосферу и климат. Потому что человечество относилось к природе прежде всего потребительски; в частности, в СССР известный лозунг призывал: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача!»

Только во второй половине XX века на природу стали обращать внимание. Это выражалось, например, в форме экологических призывов и плакатов: «Человек разумный? Убери за собой!», «Чистый лес — совесть туриста», «Береженая природа нас бережет»...

Народы, как и люди, разные. Но это не значит, что они не готовы и не способны договариваться, приходить к согласию, объединяться, заключать союзы, интуитивно соглашаясь с тем, что «все мы люди и должны жить в мире». Интуиция и чувства, однако, сами по себе не помогают преодолению конфликтов. Хотенье мысли еще не мысль. Актуальность и важность в этой связи того, что в философии получило название феноменологической редукции, можно выразить такой фразой: «Наша мания мыслью заменять акт жизни мешает нам понять происходящее» (М. Мамардашвили).

Мешает, потому что исчезает живое, мелькнувшее в момент впечатления начало мысли, как это происходит, например, во время физического эксперимента при изучении природных явлений в специально созданных условиях. Ведь, согласно определению, эксперимент (в отличие от жизненного опыта) — это, во-первых, действие природы, а не ума, и только во-вторых, интеллигибельное, умопостигаемое действие, несущее с собой условия понимания. Подобно знаменитому восклицанию Архимеда «Эврика!» («Я нашел!»). Ведь человек не может не чувствовать и не думать о существующих взаимосвязях окружающего мира. Пока мы люди, а не робозомби, эти связи по-прежнему будут волновать и интересовать нас, потому что, в отличие от видового многообразия мира животных, таксономической единицей человеческого рода является индивид, а не вид. И человечность рождается из индивидуальности благодаря уму и характеру, а личность — благодаря совести, что предполагает различение, выделенность мыслью нравственного поступка как такового.

То есть общество — это связь людей не как абстрактных индивидов, неотличимых друг от друга, а как индивидуальностей. Без них об обществе, конечно, тоже можно говорить и говорят, но редко обращают внимание на абстрактный, условный смысл говоримого. Как и о человечестве, которое тоже представляет собой не просто множество взаимозаменяемых особей, а сообщество индивидуальностей.

В повседневной жизни мы не обращаем на это внимания и поэтому не видим разницы, например, между словом «свобода», о которой говорят обычно как о «свободе выбора», и действительно свободным человеком. В языке это неразличимые вещи. А между тем их различение — поскольку свобода, как и истина, справедливость, право, не выводимы механически из понятий — и есть акт жизни и понимания, которое является элементом и условием бытия понимаемого. В этой связи и возникает проблема рациональных, символических конструкций, способных порождать последствия своего собственного существования в виде гражданских ин­­ститутов.

Понятие «гражданское общество» появилось впервые в заглавии книги, изданной во Франции в двадцатые годы XVIII века, ее автор Клод Бюфье, и называлась она «Трактат о гражданском обществе, или О том, как сделать себя счастливым, внося свой вклад в счастье людей, среди которых живешь» (Traité de la société civile. Et du moyen de se rendre heureux, en contribuant au bon­heur des personnes avec qui l’on vit. Par le Pere Buffier de la Compagnie de Jesus. 1726).

Изменилось ли с тех пор представление европейцев о государстве и гражданине? Разумеется, так как изменилось общество: не будем забывать, что названное понятие вошло в европейскую культуру в контексте уже сформировавшейся идеологии либерализма, когда третье сословие (купцы, ремесленники, буржуазия) боролось в XVIII веке за гражданские права, затем в XIX веке — за права политические, а во второй половине XIX века рабочие, создавая сначала профсоюзы, а затем и свои партии, начали классовую борьбу за социальные права. Именно эта совокупность прав характеризует современное общество граждан, столкнувшееся с проблемами глобального характера. И при этом достойна особого внимания реакция на эти проблемы как раз «изобретателей», ученых-физиков и философов.

Известно, что до середины XX века применение новых видов оружия не вызывало со стороны общества массовых протестов. Однако спустя десять лет после создания в 1945 году атомной бомбы, когда в условиях растущей политической конфронтации стала очевидной исходящая от применения такого оружия угроза для всего человечества, по инициативе Б. Рассела, А. Эйнштейна, М. Борна и других ученых возникло международное Пагуошское движение за мир и разоружение.

И напомню о существовании с 1968 года другой общественной международной организации — Римском клубе, объединяющем представителей мировой научной, политической и финансовой элиты, считающих главной своей задачей помощь людям в осознании стоящих перед ними глобальных проблем, поиск способов их решения, широкую просветительскую деятельность и оказание влияния на лиц, принимающих решения на международном уровне.

«Свет во тьме светит», — сказано в Евангелии от Иоанна. Отвлекаясь от богословского описания божественного происхождения света, сошлюсь на два известных его вида: естественный свет и электрический, искусственный. И добавлю к ним свет ума, так как с ним непосредственно связано просвещение и рождение в человеке личности, способной изобрести в том числе и электрический свет и понять, что тот и другой свет можно изучать в качестве научного объекта, а сам ум — невозможно.

Хотя обыденное сознание, которое «мыслит картинками», не задумываясь приписывает свойства объективности (предметности) мозгу, или, выражаясь научным языком, нейрональным механизмам мозга.

Откуда же и каким образом мы «получаем» научно непознаваемую реальность субъективно-психического, или, другими словами, реальность бытия?

Благодаря со-знанию, то есть факту вербализованного человеком знания в особом живом состоянии необратимого впечатления, где частица «со» указывает на рацио — «измерение» невидимого. Либо со-вести, то есть как бы посланной откуда-то вести. Природа, ставя перед нами препятствие необратимости, тем самым фактически подсказывает: вот это и есть ваша объективная самодействующая в виде озарения реальность, которую нужно отличать от языка, каким она выражена, и стараться удержать.

Следовательно, субъективное «суждение» как раз и включает в себя это различение в ситуации кризиса в качестве «объекта». Когда свободная, не умершая в букве мысль из-за необратимости времени не исчезает, а становится историческим навигатором, определяющим движение европейской цивилизации во времени и пространстве как событие, достойное удивления. Философия ведь рождается из удивления, как утверждали и знали еще в древности, рассуждая о поиске того, что действительно имеется и ни в чем не нуждается. Но в чем, как показывает исторический опыт, нуждаемся мы — люди. Характеризуя это нечто как Единое и Неизменное, как Свет, Истину, Добро, лишив Единое чувственных качеств и наделив его качеством мысли, древнегреческий философ Парменид ввел в философию категорию интуиции бытия как мысли. В соответствии с которым мыслить и быть — одно и то же.

Мы живем на планете Земля, и наша жизнь немыслима без понятий пространства и времени. Природу мы познаем благодаря априорным формам чувственности (пространства и времени) и категориям рассудка, а общество — благодаря апостериорным ценностям свободы и вечной жизни.

Психическое, существуя во времени, не существует в пространстве, потому что впечатление необратимо и не поддается исследованию в виде внешнего объекта. Однако временную его протяженность, обладающую предметно-смысловой реальностью, по-своему исследует, например, искусство. А философия, которую можно определить как самосознание человека в свободе, начинает с отказа от любого предварительного знания, или, иначе говоря, с незнания, как Сократ, радикального сомнения, как Декарт, критики, как Кант, феноменологичес­кой редукции, как Гуссерль.

Паскалю принадлежит фраза: «Природа — это бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность нигде». По словам историков, в подлиннике рукописи видно, что «вначале Паскаль написал слово “effroyable” (“пугающая”), но затем, справившись с собой, всетаки изменил эпитет на “бесконечная”». И далее: «Возможно, нет лучшего способа определить, какого мировоззрения придерживается человек, чем прислушаться к тому, с какой интонацией он прочитает вслух эту фразу».1*

Прислушаемся и мы, учитывая, что наука стремится избавиться в поисках решения поставленной задачи от «я» и описать мир таким, каков он есть.

Замена в приведенном примере слова «пугающая» словом «бесконечная» понятна. В XX веке Пьер Тейяр де Шарден и Владимир Вернадский назвали ноосферой особое состояние биосферы, поскольку ключевая роль в ней принадлежит человеческому разуму, который с помощью интернета фактически завершает сегодня создание искусственной, «второй природы». И ноосфера тоже может казаться пугающей, если забыть о кантовском методе трансцендентальной философии.

В отличие от трансцендентности, трансцендентальность имеет прямое отношение к познанию и условиям нашего жизненного опыта. Трансцендентальное — это призма, посредством которой мы смотрим на мир, говорил Бертран Рассел. Оно имманентно человеческому сознанию и не подлежит наблюдению. Такие трансценденталии, как «пространство» и «время», характеризуют не столько окружающий мир, сколько нашу способность его воспринимать. А затем познавать благодаря тому, что они легко, подобно конвертируемой валюте, преобразуются в конкретные числа, символы и т.д., помогающие его измерять, изучать, понимать. И то же самое можно сказать о восприятии центра.

Был ли когда-либо и где-нибудь центр, вокруг которого можно было бы собрать живущих на планете Земля людей и этим управлять? Увы, потому что такого центра не может быть по определению. Независимо от того, что понимается под управлением: контроль, менеджмент или администрирование. Однако в условиях войны или серьезного кризиса, подобного коронавирусной пандемии, речь о центре как некоем символе может идти. И тогда этот центр перемещается туда, где совершается то, что можно называть по-разному. В первом случае — поиском модели мира и безопасности, начиная с Вестфальского соглашения 1648 года, заключенного после Тридцатилетней войны, и кончая ялтинско-потсдамской системой международных отношений, сложившейся по итогам Второй мировой войны. Во втором — уже упоминавшимися «историческими вехами Achsenzeit». А можно назвать такой центр самоподдержанием разума (ума) и совести.

Сознание человеческое живет в напряженном поле, очерченном предельными границами смыслов, и ясность в нем возможна тогда, когда мы стремимся овладеть языком этих смыслов, то есть понимаем их отвлеченность. Следуя императиву: наши поступки нравственны лишь тогда, когда их мотивы могут быть общечеловеческими нормами.

В эпоху «осевого времени» завершается процесс эволюции Homo sapiens и начинается борьба человека с инстинктами, в обозримом горизонте которой философия в истории человечества становится формой мировоззрения. В философском мировоззрении сходятся смыслы и преодолеваются любые тупики. Если не забывать, что мир, с которым имеет дело философия, это не мир сам по себе, а общественная среда жизни, в которую, раздвигая рамки профессий, появляется шанс внести определенную ясность на одном из самых востребованных сегодня языков — языке гражданского просвещения, потому что «история достигла точки, когда человечеству больше не разрешается враждовать».

ПРИМЕЧАНИЕ

1 sergeytsvetkov.livejournal.com/377093.html