Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Онлайн-беседа

Тема номера

Вызовы и угрозы

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Исторический опыт

Гражданское просвещение

In Memoriam

Средства массовой коммуникации

Nota Bene

Номер № 82 (2) 2021

Агора

Иван Беляев, журналист

Эпоха сиюминутности наступила надолго», — говорит в эфире у Михаила Швыдкого главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», политолог Фёдор Лукьянов. «Мы оказались в состоянии журналист « неопределенности, когда ломаются все тренды мироустройства», — вторит ему в другом выпуске той же программы президент ИМЭМО Александр Дынкин. Это интересно: бывший министр культуры РФ в последние месяцы посвятил две своих авторских программы обсуждению «образов будущего», но, кажется, лишь для того, чтобы найти на месте темы обсуждения пугающую пустоту.

Будущее уже было, говорит Лукьянов, поясняя, что закончилась некая «золотая» эра международных отношений, для которой, по его мнению, характерны «управляемость и предсказуемость». С одной стороны, это поднимает несколько неудобных вопросов. Например, действительно ли эта управляемая и предсказуемая эпоха существовала, не является ли она вымыслом, удачно оформленным задним числом? Кроме того, Фёдор Лукьянов — один из тех, кто формулирует официальную российскую внешнюю политику, пускай даже в ее «умеренно-либеральном» варианте, и уже хотя бы поэтому должен понимать, что Россия в современном мире выполняет роль силы, сознательно борющейся с управляемостью и предсказуемостью, часто намеренно ищущей нестабильности ради самой нестабильности.

Но даже с учетом этого оба эксперта не говорят ничего, что бы в той или иной форме ни звучало в мире уже много лет. «С 1991 года мы жили в Американской империи, уникальном однополярном мире, в котором открытая глобальная экономика стремительно расширялась и ускорялась, — пишет Фарид Закария в своей книге The Post-American World, но тут же добавляет, что именно эта экспансия и заложила основы нового порядка: — На политическом и военном уровне мы остаемся в мире с одной мировой сверхдержавой. Но во всех остальных измерениях — промышленном, финансовом, образовательном, социальном, культурном — распределение власти смещается, удаляясь от доминирования Америки». Возникает мир, который американский политолог Иэн Бреммер метко назвал G-Zero World, миром Большого Нуля.

Можем ли мы зафиксировать точку исчезновения «Американской империи» и рождения на свет G-Zero World? Скорее нет, но, распутывая цепочку, рано или поздно мы придем к выводу, что этот поворот был фактически неотвратим, и все его корни можно увидеть уже в самом начале девяностых годов. Достаточно полистать серьезные газеты и журналы того времени: многочисленные региональные конфликты, на которые Запад не реагирует или реагирует с большим опозданием; беженцы; недоверие европейцев к процессу объединения Европы; кризис системных партий и рост популизма; неготовность Запада к построению посткоммунистического мира.

Американское лидерство и «уникальный однополярный мир» не были оформлены, они случились явочным порядком после самоустранения с политической сцены Советского Союза. Но даже с возвращением в мировую политику России, со стремительным ростом Китая, с сохранением мощного экономического потенциала Европейского союза или Японии, с такими будущими глобальными игроками, как Индия или Бразилия, мир не становится многополярным.

Очевидно, что значительная часть американского общества попросту устала от американского политического лидерства и ответственности за все происходящее на планете. Дипломатия Трампа была скоропалительной и часто попросту неразумной, но во многом отвечала запросу его избирателей — перенести фокус внимания на внутренние дела. Но и в условиях, когда американское лидерство угасает, ни Китай, ни Россия, ни, скажем, Германия попросту не готовы его перехватить. Россия, казалось бы, заинтересована в ослаблении США, но она не может предложить миру ни новой идеи, ни серьезного проекта; она не способна к созданию больших надежных альянсов и порой просто витает в морально устаревших иллюзиях — недаром кремлевская пропаганда так охотно откликнулась, когда Путин нарочито оговорился, назвав ОДКБ Организацией Варшавского договора. Фёдор Лукьянов говорит об отсутствии в мире «ценностной опоры», но Россия кажется одной из последних стран, готовых такую опору предложить, если не считать таковой чистый антиамериканизм и антизападный ресентимент.

Это отсутствие «предложения» на рынке политического лидерства объясняется, конечно, фундаментальными переменами в мировой экономике и культуре, утверждением того, что польско-британский социолог Зигмунт Бауман называл текучей современностью. Снижение роли «тяжелого» или «фордистского» капитализма, зарождение принципиально новой «цифровой» экономики, уменьшение значимости национальных государств, нарастание веса транснациональных корпораций — все это Бауман описывал еще в девяностые.

Текучая современность уничтожает структуры, привычные иерархии, институты. «Печально известная фраза Маргарет Тэтчер “Нет такой вещи, как общество” была одновременно проницательной мыслью об изменяющейся природе капитализма, заявлением о намерениях и самоисполняющимся пророчеством», — пишет Бауман, и у нас нет причин не перенести его рассуждения и на уровень мировой политики. Мы находимся в точке институционального упадка. Политические, финансовые, культурные институции либо на грани исчезновения, либо существуют по инерции, либо оказываются жертвами манипуляции менее добросовестных игроков. Не будем далеко ходить за примерами: две самые большие и респектабельные организации, в которые входит Россия, ООН и Совет Европы, не смогли сделать ничего для предотвращения аннексии Крыма и войны на востоке Украины; бессильны они и против нового, довольно опасного витка репрессий и завинчивания гаек, которые осуществляет правящий в России режим.

Как писал французский социолог Мишель Крозье, «власть игрока в конечном счете зависит от контроля, который он может осуществить над источником неопределенности». В этом смысле быстро меняющийся мир без стабильных правил оказывается больше на руку агрессорам и манипуляторам, тем, кто способен решительно опрокидывать игровую доску, когда их что-то не устраивает. «Современные государства не способны рассуждать о будущем человечества», — говорит в эфире у Швыдкого заведующий кафедрой этики МГУ Александр Разин, хотя его гневный пафос как раз направлен в сторону западных стран, а не России.

Картина довольно мрачная, но ставить точку в этом месте не хочется. «Интересы правят миром, и перед каждым государством стоит задача согласования этих интересов», — говорит в эфире у Швыдкого директор Института США и Канады Валерий Гарбузов. «Мир вошел в стадию деглобализации, но глобализация вернется», — добавляет директор Российского совета по международным делам Андрей Кортунов.

Рано или поздно новый виток глобализации потребует новых договоренностей, упомянутого Гарбузовым согласования интересов, а значит оформления новых институтов. И здесь мы бы для простоты воспользовались определением, которое институту дают американские социологи Питер Бергер и Томас Лукман в своей книге «Социальное конструирование реальности» (The Social Construction of Reality: A Treatise in the Sociology of Knowledge): институт — это «перманентное решение перманентной проблемы». Надо сказать, что такое определение появляется у Бергера и Лукмана совершенно мимоходом и совсем не является центральным в их социологической теории, но мне лично кажется очень четким и удобным, причем как на микро-, так и на макросоциологическом уровне, включая отношения государств (но и не только государств — в этом мире не менее весомыми игроками останутся крупнейшие компании, IT-гиганты, социальные сети).

Итак, перманентные проблемы и перманентные решения. Александр Дынкин, к примеру, считает, что наиболее серьезными угрозами XXI века являются новые пандемии, изменение климата и региональные конфликты. Насколько эти угрозы вообще обладают объединительным потенциалом? В наибольшей степени близка к рождению новых работающих институтов тема климата, но и она во многом разъединяет разные регионы планеты, а по одной из версий, и вовсе закрепляет отставание бедных и развивающихся государств.

Если же говорить об эпидемиях, то прошедший год однозначно убедил нас, что пандемия COVID-19 была страшным ударом по международному сотрудничеству и свободам людей. Когда снова мир вернется к открытости границ «до двадцатого года»? Смогут ли правительства ведущих стран мира преодолеть новые формы национализма и протекционизма, в частности, потушить «вакцинные войны»? Сможет ли мировое сообщество осознать, что даже на пике карантинов и локдаунов ни одну страну не запрешь на замок и мало кому удастся запереться от других, а стало быть, в общих интересах помогать слабым, ведь разгул эпидемии в таких больших и густонаселенных странах, как Индия и Бразилия, касается всех?

«Опыт показывает, что голый исторический интерес всегда на первом месте», — говорит Валерий Гарбузов. Но будущее государства зависит от возможности создавать широкие коалиции, в том числе с гражданским обществом, с другими государствами, с международными организациями, считает Андрей Кортунов.

Поэтому оптимистический сценарий будущего в первую очередь определяется через воссоздание и переизобретение международного сотрудничества, через победу над новыми формами изоляционизма. Несколько удручает в этом лишь то, что вред такого изоляционизма и насущную необходимость международной кооперации прекрасно понимают интеллектуалы, собранные Михаилом Швыдким в студии программы «Агора», но все они в той или иной степени, пусть даже с определенной дистанцией работая на российскую власть, оказываются бессильны хоть немного подтолкнуть ее в эту сторону.