Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Nota bene

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия


  • Татьяна Ворожейкина

Ценности и интересы

СМИ и общество

Точка зрения

Жизнь в профессии

Из истории русского либерализма

Зарубежный опыт

Наш анонс

№ 1 (47) 2009

Татьяна Ворожейкина

24 октября прошлого года в Москве по инициативе Международного историко-просветительского, правозащитного и благотворительного общества «Мемориал», Института национального проекта «Общественный договор» и Фонда «Информатика для демократии» состоялись третьи Ходорковские чтения «Российские альтернативы». Ниже публикуются с небольшими сокращениями несколько выступлений участников чтений, выступавших на сессии «2003-2008. Результаты, издержки, упущенные возможности».

«Альтернатива это то, что создается целенаправленной работой в обществе»

Татьяна Ворожейкина, независимый исследователь

Вопрос об издержках и упущенных возможностях я хотела бы связать с процессами институциональной инволюции, которые, на мой взгляд, начались в России до 2003 года, когда они консолидировались и окончательно оформились в законченную систему.

Результатом этих процессов стало формирование конструкции государства с тремя важнейшими, на мой взгляд, характеристиками. Первая — непубличный характер государственной власти. Если постулировать это более жестко, то, на мой взгляд, государство как система публичных институтов в России отсутствует. На ее месте — система, по сути, частной власти. С этим связана вторая характеристика — единство власти и собственности, традиционное для России при всех режимах. Но в путинскую эпоху оно было доведено до максимума. По сути дела, важнейшие административные рычаги и наиболее прибыльные экономические активы принадлежат одной очень узкой группе людей. Третья характеристика — все уменьшающаяся и сокращающаяся обратная связь между государством и обществом. Или, если угодно, населением, поскольку наличие общества в России все время ставится под вопрос.

Отсюда, если говорить о власти, ее постоянные фантомные фобии. Например, страх «оранжевой революции» в России. С другой стороны, пропаганда и насилие, точнее, пропаганда, опирающаяся на избирательное использование насилия как единственно доступное средство управления обществом. Ликвидировав институты и выстроив вертикаль исполнительной власти, государственная власть лишила себя каких-либо каналов эффективного управления. Остались только фобии и насилие.

Если говорить об устойчивости или неустойчивости этой политической системы, то, на мой взгляд, она становится все более слабой и неустойчивой уже в краткосрочной перспективе. Финансовый и следующий за ним экономический кризис делает особенно очевидным важнейший изъян системы — тотальное отсутствие доверия.

Такая траектория политического развития может вести к разным последствиям. Одно из них — следование наезженной исторической колее: государство и в спокойных, и в кризисных условиях присваивает все больше прав и обязательств, все больше становится единственной силой, удерживающей общество от распада и хаоса. Затем, когда становится ясно, что все обязательства невозможно выполнить, наступает крах государства, а после краха — возрождение того же типа взаимоотношений рыхлого, неструктурированного общества и всеобъемлющего и все подавляющего государства. Мы это проходили неоднократно. В XX веке дважды: в циклах 1905 — 1921 и 1987 — 1993 годов.

Как можно выйти из этой колеи? И можно ли вообще? Мне кажется, что важнейшим для того, чтобы наконец сойти с траектории предшествующего развития, является возникновение (создание) субъекта исторического действия. Здесь я хочу вернуться к проблеме издержек и упущенных возможностей, но не по отношению к власти, а под углом зрения того, были ли возможности для возникновения такого субъекта? И если были, то какие?

С моей точки зрения, главные проблемы, обусловливающие слабость демократического процесса в России, слабость субъекта, способного обеспечить выход за пределы постоянного воспроизведения одного и того же, связаны не с действиями власти и не с состоянием умов большинства народа. Или, точнее, не только с ними. Важнейшей проблемой является отсутствие сколько-нибудь устойчивых демократических тенденций и традиций в образованной части общества (в бывшей интеллигенции). При этом либеральные экономические взгляды, которые достаточно широко распространены, ни в коей мере не заменяют демократических. Российские либералы обычно всегда готовы впасть в иллюзию относительно намерений власти

Хочу процитировать одного очень уважаемого мной человека, который в одном интервью сказал: «Весной мы надеялись, что переходим на новый этап. Мы надеялись на нечто, типа "перехода к демократии"». Мой вопрос: какие были основания для таких надежд весной? После восьми лет однозначного расширения авторитаризма, после истории с назначением «преемника» ничего, кроме необоснованных иллюзий, не могло лежать в основании подобных надежд. Автор цитаты и некоторые другие «полагали, что Медведев пытается сформулировать базу для политической поддержки таких действий (перехода к демократии — Т.В.), а Путин остался на посту премьер-министра, чтобы ему помочь».

В этой связи не могу удержаться от латиноамериканских сравнений. Благодаря фонду «Либеральная миссия», я не так давно провела два месяца в Бразилии. Пыталась понять: почему процессы, начавшиеся в 1985 году в двух странах — СССР и Бразилии, в весьма сходных политических, психологических и экономических условиях привели к столь разным результатам? Почему Бразилия, несмотря на не очень благоприятную для этого социальную ситуацию, последовательно продвигается по пути строительства демократических институтов, а мы находимся там, где мы есть. При этом в политологической литературе Бразилия фигурирует как классический пример перехода, основанного на пакте элит. И я поняла там одну простую вещь: устойчивость демократического процесса в Бразилии, помимо прочего, связана с наличием слоя убежденных демократов (а не только экономических либералов), которые не были готовы сотрудничать с диктатурой ни на каких условиях. Именно они после возвращения в 1985 году к гражданскому правлению возглавили переход к демократии и, в особенности, ее консолидацию.

Позволю себе напомнить, что предыдущий президент Бразилии, социолог с мировым именем Фернандо Энрике Кордозо четыре года провел в вынужденной эмиграции, а когда в 1968 году вернулся в страну, был полностью поражен во всех политических правах и даже не был допущен к преподаванию в университете в Сан-Пауло. Нынешний президент Луис Игнасио Лула де Силва в 1982 году был политическим заключенным. Лула, что особенно важно подчеркнуть в этом контексте, в конце 70-х годов возглавил профсоюзное движение с антидиктаторской направленностью, а Фернандо Энрике Кордозо, в то время ученый и оппозиционный политический лидер, считал своей главной целью с этим профсоюзным движением сотрудничать и развивать его (о чем он подробно пишет в своих недавно опубликованных воспоминаниях). Суть того, что он говорит, в следующем: действительная политическая демократия, создание устойчивых демократических институтов невозможны без одновременной демократизации общества, общественных отношений. И отсюда — важность низовых движений. Демократия в принципе невозможна без обретения достоинства всеми гражданами общества. Рынок к ней напрямую не ведет.

Думаю, что опыт Польши 1980-х — начала 1990-х годов очень ярко иллюстрирует необходимость единства низового социального движения и демократических интеллектуалов для разрушения авторитарной системы. В польском случае это единство «Солидарности» И КОС-КОР. Мне кажется, что дело заключается в снобизме и «народобоязни» российских либералов. Над всеми нами довлеет определенное истолкование опыта 1917 года. Я позволю себе процитировать еще одного уважаемого мной публициста и исследователя, который говорит: «политическая практика, основанная на нонконформизме, всегда чревата болезненной возгонкой косных народных масс через тернии к звездам». Здесь не место и не время вступать в дискуссию по поводу 1917 года, но мне кажется, что возможна и иная интерпретация того, что с нами произошло, а именно: массы остаются косными, становятся легкой добычей демагогов и авторитарных вождей тогда, когда им не предлагаются альтернативы, учитывающие их реальные интересы. Это произошло в 1917-м, это же произошло и в 1991 году.

Резюмируя, хочу сказать три главных вещи. Во-первых, основные издержки периода 2003 — 2008 годов (и шире, поскольку главный выбор был сделан раньше, в 1990-е), заключаются в том, что народ (здесь можно говорить «массы», «население», «общество») остается там, где он есть, и поддерживает власть потому, что ему не было предложено внятной альтернативы, основанной на его реальных социальных интересах.

Во-вторых, альтернатива не есть что-то объективно данное, то, что возникает в обществе спонтанно. Альтернатива — это то, что создается целенаправленной работой в обществе. У нас не было альтернатив в 2003 — 2008 годах потому, что мы их не создали. Речь не идет, сразу оговорюсь, об объединении демократических партий. Речь о выстраивании социальных союзов и социальных структур в обществе. Нам всегда некогда. У нас никогда — ни в 1990-е годы, ни сейчас — нет времени на формирование институтов гражданского общества. Мы всегда спешим. Мы все время ждем появления альтернатив сверху. Между тем значимый для демократического развития раскол в правящих группах возможен лишь тогда, когда существуют альтернативы в обществе. Без них мы встретим новый возможный раскол верхов с таким же слабым обществом, как это было в 1987 — 1993 годах. И с теми же последствиями для демократии.

Наконец, третье. С моей точки зрения вопрос не в том, сотрудничать нам или нет с властью. Вопрос в том, как с ней взаимодействовать, какая переговорная сила будет у демократов, чтобы иметь возможность воздействовать на результаты этого сотрудничества. Иначе это в лучшем случае будут пустые иллюзии, а в худшем — использование властью авторитета уважаемых людей и их кооптация в существующую систему. Я убеждена, что такую переговорную силу может дать только опора на независимые социальные движения.

«В обществе не произошло реальной структурной дuфферeренциации»

Лев Гудков, директор Аналитического центра Юрия Левады

В отличие от Татьяны Ворожейкиной я не считаю, что у нас были созданы или хотя бы намечены демократические институты. Они были декларированы. Был провозглашен некоторый абрис — конституционный проект. Но никакой реальной работы по строительству, формированию демократических институтов не было, Как социолог, я вынужден исходить из совершенно другой картины, которую уже не раз представлял. Мы имеем дело с чрезвычайно длительным, захватывающим несколько поколений процессом разложения советской системы, идущим с разной скоростью и в разных сегментах. Сегодня проблема заключается в том, что не произошло разделения ветвей власти. Это главное. Не произошло реальной структурной дифференциации в обществе.

Это явление не новое. В 1991 году мы имели дело скорее не с революцией, а с верхушечным разломом, с кризисом верхов, с процессом, который не затронул основные структуры и институты общества. Власть осталась не дифференцированной и не контролируемой обществом. Не были созданы никакие реальные социальные, групповые, институциональные противовесы бесконтрольной, выстраиваемой сверху вниз власти.

Верхушечный разлом привел к смене идеологии, к смене кадрового состава и повлек за собой известные в политической науке явления: резкую традиционализацию общества, апелляцию к выдуманному прошлому, рутинизацию всех отношений и отказ от социальной, экономической и политической модернизации. Главное — в результате недифференцированности институтов, зависимости всех ветвей власти от исполнительной ветви оказался стерилизован сам политический механизм: определение целей, выработка и принятие решений, политическая конкуренция, репрезентация групповых интересов, выдвижение программ и т.д., оказался стерилизован сам потенциал элиты как группы, которая задавала бы направление и цели модернизации.

Результатом этого процесса, который мы наблюдали на протяжении путинского периода, было не только устранение свободы прессы, но и общая деморализация населения. Главная характеристика современного общества — это резкое понижение его морального и интеллектуального уровня, возврат к архаическим, примитивным в своей основе мифологизированным представлениям. Именно на них основаны сегодняшние механизмы консолидации: через образ врага, через очень сильный рост негативизма ко всем, кто не высказывает симпатий к нынешней России и ее руководству, ко всем, отличающимся от базового стереотипного представления о «русском», — К приезжим, чужим, очень умным или просто другим. По нашим данным, мы никогда не имели такого уровня ксенофобии, антизападных настроений, антиамериканских, антиукраинских, антигрузинских, антипольских, антиэстонских и прочих анти ... Можно долго продолжать. Механизмы негативной консолидации в соединении с удовлетворенностью ростом уровня жизни, пусть даже очень неравномерно идущим в разных группах населения, сегодня являются главными механизмами консолидации общества. Это первое.

Второе. Блокирование политической конкуренции ведет к усилению политики систематического государственного кадрового контроля, а этот контроль в условиях деморализации общества представляет собой подбор специфического типа человека. Не компетентного, не делового человека, ответственного перед обществом или партией, не «носителя модернизацию», а персонально лояльного держателю власти. Наиболее ценным для власти в такой ситуации типом подчиненного оказывается либо «соратник» (соучастник в делах корпорации или спецслужбы), либо ренегат, как называется в полити ческой науке этот человеческий феномен. Не представитель советской номенклатуры или простой исполнитель, а особый тип людей из «бывших»: бывших демократов, либералов, идеологов модернизации, ставших государственниками, державниками, защитниками «геополитических» интересов России, и прочих. Важно, что люди с подпорченной репутацией, с чувством отступничества или внутреннего предательства (прежних идей, ценностей, сторонников) составляют важнейший ресурс власти, наиболее надежный для нынешнего руководства тип лояльности. Способы манипулирования с либеральными идеями или правовыми принципами оказываются самыми результативными с точки зрения нынешнего режима, технология управления которого базируется на циничном девальвировании любых идеологий реформ, солидарности, веры в возможность изменения общественной жизни к лучшему. Важны последствия доминирования подбора подобного рода кадров и контроля с их стороны над всеми сферами общественной жизни: с одной стороны, это широкое распространение нигилизма, с другой (очень важный момент) — коррумпирование общественного мнения. Обычно, когда говорят о коррупции, то имеют в виду главным образом отношения обывателей или граждан с администрацией разного уровня и типа, государственным которой проживает две трети населения чиновничеством, бизнесом и властью.

Я же хотел бы обратить внимание на менее очевидную вещь: коррумпирование общественного мнения и общественного сознания через тиражирование или насаждение очень удобных, льстящих общественному мнению мифов, стимулирующих русский национализм, имперскую спесь и самоутверждение. Если мы откажемся понимать, каким образом общество поддерживает этот режим, мы все время будем оказываться в замкнутом кругу наших собственных иллюзий и неудач.

Как показывают самые разные исследования, уровень критичности в обществе повышается. Этот факт не подлежит сомнению. Но столь же бесспорно, что само по себе диффузное недовольство, безадресная критичность не соотносятся с практической плоскостью отношений с властью или готовностью изменить нынешнее положение вещей; они не реализуются и не будут реализованы в практическом действии, в политическом участии, в принятии на себя ответственности за состояние дел в стране. Явление интеллигентского критицизма ближе всего к памятным разговорам на московских кухнях. Оно становится составной частью общей зависимости, дезориентированности, чего и добивается режим.

Еще один важный момент хочу подчеркнуть. Мы имеем дело с усиливающимся разрывом центра (крупнейших мегаполисов, где все-таки складывается какая-то рыночная, информационная и социальная инфраструктура) и периферии, в которой проживает две трети населения.

Ресурсы этой части населения очень незначительны. Бедная периферия в наибольшей степени страдает от разрушения советской системы, так как компенсировать развал прежних институтов (социального обеспечения, здравоохранения, образования, коммуникаций и прочего) ей нечем. Единственная ее надежда на изменение ситуации — помощь от властей. Пусть это иллюзии, но они характерны для политической культуры государственного патернализма, присущей подавляющей части населения России. И поскольку они сохраняются, сохраняется и зависимость от власти, поддержка этой власти, так явно проявляющаяся во время выборных компаний, Почему-то наши демократы главный упор делают на административном ресурсе и фальсификациях во время выборов, но мало кто принимает во внимание сочетание патерналистских ожиданий и демагогии околоэлитных кругов, явно процветающих при нынешнем режиме. По данным исследований, выиграло от всех перемен около 20 процентов, составляющих верхние страты населения. Эти группы получают более 60 процентов всего прироста доходов, они более образованны, живут в более развитой социальной и информационной среде. Но именно они, то есть самая коррумпированная властью социальная среда, и обеспечивают в информационном, интеллектуальном и пропагандистском плане доминирование тех представлений, которые позволяют власти удерживать контроль над обществом, тиражировать те массовые стереотипы и идеи, которые блокируют процессы развития и модернизации общества.

Фактически мы потеряли, если исходить из интересов модернизации, нынешнее поколение. Реально оно, несмотря на всю технологическую оснащенность, информационную обеспеченность, знание языков, гибкость приспособления к новым тенденциям, готовность к смене образцов жизни, полностью стерилизовано. Оно не будет носителем модернизационных ценностей. Чтобы не потерять окончательно саму перспективу , нужно уже сегодня работать на будущее, нужно готовить следующее поколение. Но без понимания особенностей посттоталитарного общества, в котором мы живем, эта работа обречена. Предаваясь ставшей в наших условиях довольно пустой либеральной риторике, делая акцент на пропаганде, научении или защите ценностей демократии, демократы оказываются в опасном положении забалтывания в общем-то правильных идей, но в реальных условиях оказывающихся весьма отвлеченными. Именно непонимание или даже просто неумение принять во внимание представления широких слоев населения, невнимание к массовым интересам оборачиваются преувеличением значимости левых идеологий и движений, равно как и расчетом на то, что приближающийся кризис будет усиливать волну социальных протестов и активизацию демократического движения.

Аналитическая работа сама по себе трудна, а в расчете на будущее поколение — трудна вдвойне. Каналы публичной коммуникации перекрыты. Общественное мнение как институт, без которого демократические процессы невозможны, сегодня практически деградировало или находится на последнем издыхании. Как социолог, много лет занимающийся его изучением, я могу это утверждать. Сегодня в ходе массовых опросов и социологических исследований мы ловим лишь эффект воздействия пропаганды, результаты манипуляции массовым сознанием и массовыми настроениями. Независимых источников авторитета или влияния на общество практически не осталось. Поэтому повторю еще раз: самая главная и самая тяжелая проблема — адекватный анализ и объяснение общественных феноменов.

Об элите развития

Николай Розов, доктор философских наук, профессор Новосибирского государственного университета

Кризис — это ситуация бифуркации, когда возникает множество альтернатив, ведущих к разным социально-политическим траекториям. Богатый инструментарий макросоциальных исследований позволяет проследить основные траектории: очень глубокие колеи в развилках, ведущие к неблагоприятным сценариям (повторению накатанных столетиями циклов), и узкие трудные тропинки в тех же развилках, ведущие к относительно благополучному исходу*.

Кризис — это политическая перспектива расползания «вертикали власти». К чему это может привести? Первая развилка такова: кто-то (или прежняя, или новая правящая группа) захватывает всю полноту власти, и вместо слабого авторитаризма (а он у нас слабый из-за борьбы кланов) мы приходим к диктатуре. Это не самое приятное, но вполне соответствует стереотипам «сильной руки», «хозяина», «порядка» и т.д.

Другая альтернатива — полиархия (термин американского политолога Роберта Даля), то есть появление нескольких автономных центров силы со своими ресурсами. Вот здесь очень важно, сумеют они или нет договориться между собой и заключить пакт. Тут я должен возразить тем, кто надеется только на просвещение, выращивание новых поколений и пресловутое медленное вызревание снизу гражданских институтов. Без пакта договора автономных центров силык демократии не прийти.

В указанной статье перспектива получилась весьма пессимистичной, но луч надежды все-таки есть, потому что кроме властной элиты у нас еще существует элита развития*. Это люди, занимающие примерно вторые-третьи руководящие позиции в самых различных государственных и негосударственных структурах. Не только среди интеллектуалов, но и среди чиновничества, в бизнесе, армии и даже в части спецслужб есть элита развития, которая вовсе не в восторге от вертикали власти и проводимого ею политического курса, и которая считает хоть и маловероятным, но предпочтительным для страны именно демократическое развитие с публичной политикой, честной конкуренцией и настоящими выборами.

Сегодняшняя задача интеллигенции, интеллектуального сообщества — превратить эту разобщенную элиту развития, говоря словами Маркса, «из класса в себе в класс для себя», чтобы она осознала свои интересы, прежде всего в плане личной безопасности и защиты собственности.

Если элита развития остается «классом в себе», каждого по отдельности можно арестовать, засудить и лишить собственности, например, за симпатию и поддержку оппозиционных сил.

Элита развития как «класс для себя» благодаря осознанию себя и своих интересов, благодаря взаимной поддержке и солидарности способна добиться от власти того, чтобы в политической борьбе силовые методы, налоговые и так называемые правоохранительные органы, больше не применялись, чтобы каждый человек не боялся свободно высказываться в публичном пространстве, в том числе критично по отношению к власти, не боялся поддерживать те политические силы и движения, которые считает нужным поддерживать

После первого важнейшего сдвига в российской политике, в обстановке завоеванной безопасности сами собой будут формироваться автономные центры силы, например вокруг финансово-промышленных групп, союзов региональных лидеров, новых партий и т.д. Их уже нельзя будет подавить, более того, в условиях усиливающегося кризиса верховная власть будет сама нуждаться в их поддержке, а это уже ситуация для торга и переговоров.

Следующая ступенька в трудном подъеме к демократии — вопрос о том, насколько центры силы, включая правящую группу, будут способны договориться между собой. О чем? О порядке мирной политической конкуренции, о том, как, не выкручивая друг другу руки, решать, кто имеет больше прав и возможностей контролировать на определенный срок государственные административные, финансовые и силовые ресурсы, то есть договариваться о порядке цивилизованной борьбы за власть и о порядке мирной ротации власти.

А уже после этого и на этой основе можно рассчитывать на возвращение публичной политики, на установление правил настоящей демократии, на восстановление реальных выборов и т.д.

«Наша задача: честно и последовательно заниматься своим делом»

Марк Урнов, декан факультета политологии, профессор ГУВысшей школы экономики

Я поддерживаю идею Татьяны Ворожейкиной о том, что альтернативу формировать надо. Однако, мне кажется, в нашей нынешней психологической атмосфере никакая альтернатива не приживется, и поэтому первыми шагами для формирования реальной альтернативы должны стать усилия по изменению атмосферы. Что я имею в виду? Наше общество глубоко невротизированно: оно хочет больше, чем может, знает о том, что оно хочет больше, чем может, но не хочет отказаться от того, что хочет.

Объектов этих очень сильных, но нереализуемых желаний много, но основных, наверно, два: идентичность и доходы.

За неимением времени остановлюсь на идентичности. Большинство россиян хочет ощущать себя гражданами супердержавы. Кстати сказать, ощущение принадлежности к стране, влияющей на ход мировых процессов, является элементом российской идентичности уже очень давно, думаю лет 300. Сначала это ощущение входило в идентичность людей, составлявших правящий или, если угодно, образованный класс, затем стало частью идентичности всего общества. И, конечно, утрата Россией статуса не только супер -, но и «просто» великой державы переживается обществом очень болезненно — тем болезненнее, чем очевиднее становится потеря этого статуса. Отсюда стремление вытеснить реальность из сознания, заменить ее мифами, виртуальными конструкциями, картиной мира, в которой «поднимающейся с колен России» противостоит якобы «мировое зло», всячески старающееся не допустить восстановление нашей страны в статусе супердержавы. Причем это зло вполне персонифицировано: для российского массового сознания и значительной части правящего класса «мировое зло» сегодня воплощают США.

Официальная идеология нынешней российской власти базируется на этом мифе. И он обеспечивает обществу психологическое единство и делает его невосприимчивым к каким бы то ни было альтернативам. Но одновременно этот миф подталкивает общество к ошибочным действиям, создает угрозу политического кризиса, чреватого опасностью распада страны.

Мне кажется, что наша задача состоит в том, чтобы помочь российскому обществу — я имею в виду и массовое сознание, и политическую элиту — избавиться от мучительного и опасного невроза, отторгнуть мифы, принять реальность и начать формулировать реалистические цели и задачи. С моей точки зрения, — это важнейшее условие выживания страны. Предлагаемая Ворожейкиной альтернатива это один из вариантов реалистических целей.

Единственным средством, которым мы как интеллектуалы располагаем для того, чтобы облегчить обществу возвращение на почву реальности, это общественная дискуссия. Вопрос: на какую тему? По-моему, ключевой темой любой дискуссии, имеющей в виду социальную психотерапию, психологическое оздоровление общества, является вопрос, о котором я сказал, — вопрос о супердержаве, империи и обо всем, что с этим связано. Эта тема концентрирует в себе все важнейшие проблемы: и проблему господства государства в экономике, и проблему авторитарности нашего государства, и проблему восприятия внешнего мира (есть ли у нас — хотя бы потенциально — друзья?), и проблему социальной зависти и т.д.

Как может подействовать на общество нынешний кризис? Однозначного ответа на этот вопрос нет. Есть и «с одной стороны», И «с другой» ...

Сначала «с одной стороны». Дело в том, что для нашего общества, как, впрочем, и для большинства обществ, находящихся на начальных этапах модернизации, характерна специфическая реакция на подъемы и кризисы. На фоне улучшения положения у нас растут химерические притязания, увеличивается разрыв между тем, чего мы хотим, и тем, что считаем достижимым. В результате развивается фрустрация, склонность к мифологической интерпретации реальности, агрессивность, стремление стучать кулаком по столу и пр. Между тем в условиях кризиса наши притязания резко падают, терзающий общество разрыв между тем, чего оно хочет, и тем, что считает достижимым, сокращается. Как следствие общество становится более восприимчивым к адекватному восприятию реальности. Создается благоприятная почва для продуктивной общественной дискуссии — люди начинают слушать и слышать друг друга. В этом смысле кризис действует как очень горькое, но все же лекарство.

Теперь «с другой стороны». Наша власть до сих пор допускает дискуссии, подобные нашей, только по той простой причине, что у нее очень высокий рейтинг доверия. На таком фоне можно и наплевать на слова, которые произносит собравшаяся в тесном кругу кучка «либералов и русофобов». Этого можно не замечать. А вот когда рейтинг пойдет вниз (а он в условиях кризиса естественным образом пойдет вниз), я не уверен, что власть будет столь же терпима к разного рода попыткам «русофобов» затеять общественную дискуссию на тему, затрагивающую краеугольный камень идеологической конструкции, легитимирующей власть. Вот здесь мы можем оказаться в неблагоприятной ситуации. Что в результате произойдет? Не знаю, так как, чем все закончится, понять никто не в состоянии.

В заключение несколько слов о либеральном проекте для России, который должен соответствовать ожиданиям масс. По этому поводу у меня два соображения. Во-первых, опыт показывает, что умение разрабатывать «проекты», а точнее, мифы, не является, мягко говоря, конкурентным преимуществом либералов. Всякий раз, когда они брались за это дело, выходило нечто неудобоваримое. В этой сфере куда успешнее действуют националисты. Думаю, что это неслучайно: здесь сказывается специфика мировосприятия. Во-вторых, предлагать либералам произвести нечто, соответствующее ожиданиям масс, пораженным авторитарным синдромом, означает ставить принципиально не решаемую задачу. Российские либералы в обозримой перспективе популярными в массах не будут. Либералы даже в Великобритании — партия меньшинства. Либерализм по самой своей сути — философия не массовая, а элитарная

Так что задача наша, с моей точки зрения, состоит не в том, чтобы, демонстрируя свою профнепригодность, отнимать хлеб у националистов и консерваторов в сфере социально-политического мифотворчества. И не в том, чтобы пытаться стать любимыми народом. Наша задача в том, чтобы честно и последовательно заниматься своим делом: устно и печатно стараться демифологизировать общественное сознание, сделать его более адекватным. Постепенно привносить в общество такие ценности, как свобода личности, право, частная собственность. Постепенно приучать общество к мысли, что информационная открытость власти и политическая конкуренция — это необходимые условия повышения качества государственного управления и выживания страны в современном мире.

В какой мере эта деятельность будет успешной, не могу сказать. Но считаю ее жизненно необходимой для нашей страны и утверждаю, что если этим не будут заниматься либералы, то этим не будет заниматься никто.

Либеральная интеллигенция перед вызовом авторитаризма

Виктор Шейнис, доктор экономических наук, профессор

Спор, который обозначился, — одна из характерных примет наступившего времени. Большая часть позиций в общественной жизни нашей страны, которые то ли отвоевала, то ли получила в подарок российская интеллигенция на рубеже 1980 — 1990-х годов, утрачена. Государственная деятельность, как это почти всегда было в России, творится под ковром — с публичной политикой покончено. И даже в идеологии, в осмыслении того, что произошло вчера и что может произойти завтра, полем, обозримым для большинства наших сограждан (я имею в виду тех, кто получает политическую информацию с экранов массового ТВ), завладели мародеры и дезертиры. Тем важнее беречь островки сохранившейся демократической культуры — такие, как наша сегодняшняя дискуссия. Разномыслие, разные оценки и подходы в нашей среде естественны. Важно лишь соблюдать некоторые непреложные правила академической дискуссии. Много лет тому назад я прочитал у одного автора: преувеличения лишь ослабляют позицию, которую с их помощью пытаются обосновать. Кажется, нам не всегда удается избежать преувеличений, заострений, неизбежных в политической борьбе, но неуместных в аналитике.

На мой взгляд, мы согласны в главном — в констатации того, что уже в течение ряда лет сознательно и целеустремленно в России профанируются демократические институты и процедуры, что коррупция разъедает не только материальную, но и духовную жизнь общества, что усиленно мифологизируется не только наше уже несколько отдаленное прошлое (сталинизм и так называемый застой), но и то, что происходило на наших глазах и памяти совсем недавно. Я имею в виду подавляющие мысль и волю людей мифы о «не так» проведенной перестройке и «лихих 90-х». Слов нет, в те времена было сделано немало ошибок, в которых повинны и многие из нас. Бумеранг развеявшихся иллюзий, несбывшихся ожиданий больно ударяет всех нас сегодня. Но ответить на вопрос, кто, в чем и в какой мере был прав и неправ, вовсе не так просто. Здесь есть предмет для содержательной дискуссии. Мне только хотелось бы предостеречь от однозначных и чрезмерно категоричных ответов, к которым сейчас нередко склоняются некоторые достойные умы.

Здесь была повторена замечательная идея: либеральное и демократическое развитие лишь тогда обретает прочную основу и становится необратимым, когда оно сопрягается с удовлетворением повседневных насущных интересов больших масс людей. В общем виде против этого возразить нечего. Но проблема совмещения свободы и равенства, долговременных национальных интересов с конкретными нуждами сегодняшнего дня — чрезвычайно непроста. Далеко не всегда оказывается возможным расширять пространство свободы и тут же удовлетворять запросы населения. Принцип дополнительности Бора по-своему применим к познанию общественных явлений и к действиям на основе этого познания: достижение двух разных целей в более или менее полном виде очень часто оказывается взаимоисключающим.

Более того, не всегда утверждение свободы и расширение демократии идут рука об руку. В этой связи стоит напомнить мысль американского политолога Фарида Закарии об опасностях нелиберальной демократии. Свобода привела к возникновению демократии, а не наоборот. Предпочтение равенства свободе путь к авторитаризму. С другой стороны, авторитарные режимы, вступавшие на путь либерализации, нередко закладывали фундамент стабильных либеральных демократий. Закрепление пространства свободы важнее и перспективнее расширения демократии. Можно с этим соглашаться или не соглашаться, но не следует исключать такую логику из нашего дискурса.

Еще сложнее выбрать верную политическую тактику в остро конфликтной, кризисной ситуации, когда акторов захлестывают накатывающие события. И вопрос об отношениях либералов с властью не решается однозначно на все времена. Одно дело — когда власть, как это происходит сейчас, жестко консолидирована, уверена в себе и нуждается не в самостоятельных партнерах и оппонентах, а в холопах. И совсем другое, когда власть фрагментирована, не уверена в себе, в своих действиях, и хотя бы часть властных группировок ищет поддержки в обществе и выражает готовность (серьезную или несерьезную — она часто сама не знает) демонтировать хотя бы некоторые авторитарные конструкции. Выбор линии поведения либералов и демократов в таких ситуациях меня занимает более всего.

Выступавшие неслучайно упоминали две реперные точки нашей истории — 1917 и 1989 год. Я убежден, что 1917 год был в значительной мере предвосхищен и предопределен в десятилетие, ему предшествовавшее. Расхожая точка зрения, которую, в частности, выразил А. Солженицын в свойственной ему безапелляционной манере в последнем при его жизни опубликованном памфлете: путь к Октябрю открыл Февраль.

Неспособность Временного правительства устоять перед напором низов действительно открыла дорогу безответственным фанатикам и демагогам, которые привлекли массы популистскими и эгалитаристскими лозунгами: мир, земля, хлеб и т.д. Временное правительство обвиняют в слабости, не задаваясь вопросом: а возможно ли, не поздно ли было пойти навстречу пожеланиям масс в безумной ситуации надорвавшейся на войне страны, вооруженного народа (шестимиллионная армия) и не один год нагнетавшегося революционерами социального ожесточения?

Я склоняюсь к тому, что в споре П. Милюкова с В. Маклаковым, отразившем раздвоенность стратегии главной либеральной силы России — кадетской партии, прав был Маклаков, ориентировавший своих товарищей на поиск партнеров в расколотой власти, на сотрудничество с ними, а не на выдвижение популярных, приносивших голоса на выборах требований, с которыми кадеты все равно не могли угнаться за своими партнерами слева. Игра была проиграна до 1917 года. Русские либералы не усвоили то, что им объяснили в 1909 году авторы «Вех».

А после Февраля русские либералы и умеренные социалисты, составившие ядро Временного правительства, уже не смогли, оставаясь теми, кем они были, ни удовлетворить агрессивно выраженные интересы масс, ни спасти демократию. Бывают, к сожалению, в истории такие в принципе безвыходные ситуации. Может быть, «народобоязнь» российских либералов, о которой здесь было упомянуто, заслуживает если и не одобрения, то понимания после того разгрома страны, культуры, живых сил общества, который принес 1917-й и последующие годы.

Споры о 1917 годе, видимо, еще долго будут продолжаться. Как сказал Чжоу Эньлай в дни 200-летия Великой французской революции: еще не пришло время дать ей взвешенную оценку. Тем труднее вынести всесторонне обоснованный вердикт событиям нашей перестройки и постперестройки. Но не размышлять о том, «на каком трижды проклятом месте мы ошиблись с тобой и поправить уже не смогли?», российская либеральная интеллигенция не может. Хотя бы потому, что она наталкивается снова и снова на ситуации, если и не сходные с теми событиями, то во всяком случае проистекающие из них. Здесь важно только правильно поставить вопросы и не настаивать на том, что на них могут быть даны «единственно правильные» ответы.

Первый вопрос: правильно ли поступали либералы и демократы, отказав в сотрудничестве коммунистической власти, точнее — колеблющейся, делающей в том числе и раздражающие шаги реформаторской группе Горбачева внутри этой власти? Верно ли было разворачивать атаку на «агрессивно-послушное большинство» первого союзного протопарламента, едва проклюнувшегося через 70 лет после царской Думы? Не разумнее ли было пытаться расчленить агрессивное меньшинство этого собрания (воинствующих коммунистических и державных фундаменталистов) и большинство депутатов, до поры следовавших за взмахом дирижерской палочки политика неоднозначного, но открывшего процесс перемен? Иными словами, не бросаться очертя голову в схватку за власть, а, выступая в роли конструктивной системной оппозиции, добиваться расширения и упрочения подаренной свободы, блокируясь с властвующими реформаторами по отдельным вопросам. Не здесь ли наши главные упущенные возможности?

Так сталкиваются, и не только в российской истории, два принципиально разных подхода. Один: чтобы закрепить возможное, революция (реформы) должны идти дальше. Другой: при неустойчивом равновесии в правящей элите, вступившей на путь реформ, опасно чрезмерным давлением на власть подыгрывать реакционерам, консерваторам. Доводы могут быть приведены как в защиту одной, так и другой стратегии. Важно лишь реалистически оценить риски и последствия, ибо разные ситуации требуют разных линий поведения. Жесткая антивластная позиция на все времена симпатична радикалам, но едва ли всегда плодотворна. Во всяком случае, нетерпение российских либералов и демократов сыграло свою роль в крушении перестройки.

Вопрос второй: правильно или неправильно поступили российские либералы и демократы, ставшие эшелоном поддержки первого российского президента и какое-то время сохранявшие на него известное влияние, поддержав его в остром конфликте с Верховным Советом? А затем — поддержав радикальную реформаторскую группу Гайдара, осуществлявшую объективно необходимые стране экономические реформы, которые в то же время размывали социальную базу либералов и демократов? Эта стратегия закрепляла, во всяком случае до 1993 года, победу одной, более прогрессивной группы бюрократии над другой, более реакционной ее группой. Придерживались ли бы они той же тактики, если бы знали, что победивший при их поддержке Ельцин чуть позже проложит дорогу регенерации авторитарного режима? Заметьте: я ставлю вопрос, а не даю на него ответ. Только не надо поддаваться иллюзии, будто бы в стране была весомая политическая сила, которая могла провести те же по смыслу рыночные реформы, но по-другому. Такой силы в начале 90-х годов, а дальше — тем более, не было.

И в этой связи третий вопрос: насколько воспроизводим был и будет в России действительно завораживающий пример Польши, где интеллектуалы смогли организовать и направить низовое социальное движение против не в пример более мягкого авторитарного режима? Поставлю этот вопрос чуть иначе. Нам говорят, что либеральная интеллигенция должна выработать альтернативу, отвечающую социальным интересам масс и благодаря этому получить их поддержку. Не спорю: это было бы замечательно. Я даже думаю, что такая альтернатива не только существует в головах, но и написана на бумаге. Но как сообщить об этом массам, небезуспешно зомбируемым нынешней властью и ее клевретами, подвизающимися на высокотехнологичном поле PR? Вспоминают о движениях обманутых дольщиков, о голодовках, о выступлениях утесняемых автомобилистов, о сопротивлении пресловутому 122-му закону о регистрации прав на недвижимость. Может быть, надвигающийся кризис здесь что-то изменит. Но пока это изолированные, локальные, сравнительно легко подавляемые либо переводимые властью в безопасное для себя русло протестные акции, из которых менее всего вырастает аналог польской «Солидарности». Анализ Левада-центра* показывает такой массовый и устойчивый уровень распространения различных мифов, фобий, заблуждений, такую высокую меру внушаемости, такое резкое понижение морального и интеллектуального потенциала общества, что порой становится жутко.

Исторический опыт России свидетельствует: все переходы от самодержавия, тоталитаризма, авторитаризма начинались тогда, когда обозначался и реализовывался в практических действиях раскол в элитах. Пока он если и существует, то запрятан так глубоко, что его трудно верифицировать. Я согласен, что сегодня участие бывших демократов и квазидемократов в кремлевских играх — деятельность, очень мягко говоря, весьма сомнительная. Но, может быть, завтра поддержка, ассоциация с какими-то группами в Кремле и Белом доме обретет смысл — от этого зарекаться не стоит. Ибо тогда-то и откроются шлюзы для «соединения либеральных устремлений интеллигенции с социальным давлением масс». Скорее всего, именно в такой, а не обратной последовательности, хотя оба процесса могут развиваться параллельно. Может быть. Но пока такая перспектива в лучшем случае — за линией горизонта. Что же делать? Работать над альтернативой? Я сказал, что она уже практически есть. Например, в программных документах «Яблока» и создаваемого ныне из осколков демократических партий и организаций движения. Конечно, у власти сейчас есть возможность придушить все реально оппозиционные партии, и не исключено, что она такой возможностью не преминет воспользоваться. Что ж, тогда придется выстраивать квазипартию, не нуждающуюся в официальной регистрации, но приближенную по своим традициям, опыту, устоявшимся кадрам к партийной организации. В такого рода работе я вижу дело куда более привычное, чем организация малочисленных одиночных протестных выступлений.

Есть еще одна сфера деятельности, о которой говорил Л. Гудков: аналитика, просвещение общества, работа на будущее поколение. Что же, это, включая такие дискуссии, как сегодняшняя, вполне доступное и весьма полезное дело, и отдаленность результата во времени не должна нас смущать. Мне кажется, что на смену людям, которые окрасили политику рубежа 1980 — 1990-х годов своим активным общественным темпераментом и идеалистическими, как теперь видно, ожиданиями, приходит другое поколение, очень прагматичное, нацеленное на личный успех в заданных обстоятельствах. Сужу по своим студентам. Сравниваю их с тем поколением, с которым я работал в Ленинградском университете в 60 — 70-х годах. Современные студенты, конечно, лучше образованы, больше умеют, владеют Интернетом, знают языки, лучше ориентируются в практической жизни. Но в массе своей они общественно менее отзывчивы. Может быть, я ошибаюсь, потому что невелик мой угол обзора? Хотелось бы так думать.

Попробую подвести итог. Не будем впадать ни в какую крайность: только так и никак иначе. Не надо заниматься самобичеванием, а лучше попытаться понять, почему люди и мы сами поступали так, а не иначе. Не смешивать ошибки, из которых следует извлекать уроки, с ситуациями, из которых не могло быть хорошего выхода. Ни от чего не зарекаться: ни от работы с профсоюзами, обманутыми вкладчиками и другими, кто может и умеет, ни от участия в политике, в избирательных кампаниях (если будет получаться), ни от собственной профессиональной работы по добыванию и передаче знания. Увидим или не увидим мы небо в алмазах — зависит от тектонических сдвигов, которые мы не научились предсказывать, а тем более ими управлять.

Джейн Александер. Вот boys/ 1998Пол Маккарти. Болван. 2003Лос Карпинтерос. Русское посольство. 2003.