Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Итоги президентства В.В. Путина

Семинар

Концепция

Дискуссия

Точка зрения

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (44) 2008

Эксперт при полуавторитаризме*

Алексей Макаркин, вице-президент Центра политических технологий

В современной России возрождается жанр политических дискуссий. Представители власти и оппозиции, выдвигая политические тезисы, апеллируют к сфере, которая традиционно относилась к экспертному знанию, понимая, что сугубо пропагандистские, не опирающиеся на серьезный фундамент лозунги воспринимаются обществом все с большим недоверием. Другое дело— тезисы, изложенные с привлечением внушительных цифр и исторических сравнений, вызывающих доверие к их авторам, которые предстают в качестве не только политиков, но и экспертов.

Проблема ангажированности

В связи с этим возникает необходимость отделить политическую составляющую от экспертной, ангажированные рассуждения— от основанных на объективных данных. Иными словами, функции политика и эксперта должны быть по возможности разделены.

По возможности, потому что никто не может запретить эксперту иметь свою гражданскую позицию. Эксперт это не компьютер, не робот, а человек со своими эмоциями, человеческими и политическими пристрастиями. Он участвует в выборах не только как специалист, но и как обычный гражданин, голосующий таким же избирательным бюллетенем, как и другие российские граждане. Однако эксперт должен сознательно отделять личные взгляды от своих оценок, которые он представляет обществу. В противном случае он втягивается в политические игры и вольно или невольно дезинформирует потребителей своей аналитической продукции, рассчитывающих получить объективный документ, а не рафинированный вариант политической агитации.

Означает ли это, что для эксперта не существует моральных ограничителей его деятельности? Разумеется, нет. Эксперт, обосновывающий геноцид или провоцирующий конфликты на почве ксенофобии, не менее преступен, чем непосредственные участники этих преступлений. Эксперт, пропагандирующий тоталитарный режим с лагерями для инакомыслящих, безнравствен— он не может прикрыть свое соучастие в злодействе принципом плюрализма мнений. Точно так же эксперт не может оправдывать террористов, какими бы высокими целями они ни прикрывали свои деяния.

В то же время для эксперта не может быть ложно понятого патриотизма или столь же ложно понятого следования либеральным принципам. Понимаю, что российскому гражданину очень трудно описывать некоторые социально-политические процессы в России так, словно речь идет об Уганде или Буркина-Фасо, но это не означает и права умалчивать о тех обстоятельствах, которые противоречат интересам власти или оппозиции (в зависимости от того, с кем отождествляет себя эксперт). Эксперт не может с доверием относиться к недоказанным суждениям, пусть даже они и соответствуют его внутреннему убеждению,— будь то обвинения в адрес Михаила Ходорковского в том, что он хотел сдать американцам российское ядерное оружие, или версии о вине Владимира Путина во взрывах московских домов осенью 1999 года.

В отличие от политика эксперт не стремится к власти в государстве, в субъекте Федерации, в городе или поселке. Политик, который декларирует, что не имеет честолюбивых намерений, а лишь вносит конструктивные предложения, дабы власти предержащие их учли, насколько возможно, лишь имитирует деятельность, а зачастую и вводит избирателей в заблуждение (отсюда феномен так называемых спойлеров, отбирающих голоса у реальных участников политического процесса). Для того чтобы получить шанс оказаться у власти, политик должен быть убедительным для своих сторонников, поэтому он не может, как эксперт, долго рассуждать в стиле «с одной стороны, с другой стороны». Политик должен иметь четкие ответы на многие вопросы, чаще говорить «да» И «нет», чем «может быть». Политик может полемически заострять вопросы, значимые для его избирателей; он воздействует на сферу эмоций не реже, а иногда и чаще, чем на разум тех, к кому обращается. Вспомним ставший уже хрестоматийным лозунг «голосуй сердцем» на выборах 1996 года, который побуждал к поддержке Бориса Ельцина тех людей, которые на рациональном уровне не были готовы голосовать за первого российского президента, утратившего к тому времени большую часть своей популярности.

Более того, для политика есть вопросы, которые относятся к числу неудобных или несвоевременных, направления дискуссий, относящиеся к числу «неполезных» как вообще, так и в данное время, исходя из конкретных интересов. Есть темы, объективистское рассмотрение которых может принести пользу оппонентам, — в этом случае политик вряд ли будет концентрировать на них свое внимание. В современной Америке демократы не востребуют данные о стабилизации в Ираке, тогда как для республиканцев командующий американ скими силами в Ираке генерал Дэвид Петреус выглядит спасителем, способным помочь им победить на ноябрьских выборах. Можно упрекать политиков за ангажированность, но это бессмысленно: между политическим ристалищем и научно-исследовательским институтом существует принципиальная разница.

Может ли политик быть одновременно экспертом? Однозначный ответ на этот вопрос, наверное, невозможен. Известно немало случаев, когда эксперты приходили в политику, о чем свидетельствует немало примеров из американского опыта: от Вудро Вильсона, единственного профессора на посту президента США, до Мадлен Олбрайт, в течение второго президентского срока Билла Клинтона являвшейся государственным секретарем. При этом Олбрайт (равно как и Збигнев Бжезинский, и Генри Киссинджер, и многие другие) после окончания периода своей политической деятельности вернулась в экспертное сообщество, что не является для западного мира чем-то необычным.

В современной России известен феномен экспертов, которые в начале 1990-х годов стали политиками, что неудивительно, так как до этого времени в России просто не было публичной политической деятельности. Таким образом, экспертное сообщество, хотя бы теоретически знакомое с проблемами политики в демократическом обществе, стало одним из источников рекрутирования новой политической элиты. При этом некоторые из этих политиков, пройдя испытание выборами (и не одними) сохранили качества экспертов высшей квалификации, как, например, Виктор Шейнис или Владимир Рыжков.

Однако большинство политиков лишь апеллируют к экспертным заключениям, часто используя их в собственных интересах и давая им выгодные с политической (часто сиюминутной) точки зрения трактовки. Рассмотрим пример, связанный со ставшим уже банальным для российской оппозиции сравнением нынешнего российского режима с фашистским и экспертной оценкой этой точки зрения.

Тоталитаризм или авторитаризм?

Строгие дефиниции фашизма или тоталитаризма могут рассматриваться в углубленной научной дискуссии, но в политической полемике эти термины часто используются абсолютно произвольно. «Фашистом» в этом случае может стать и американский республиканец рейгановского типа, и латиноамериканский лидер авторитарного типа (Перон или Варгас в ХХ веке), и испанец Франко, и сторонник Владимира Путина в современной России. Все зависит от угла зрения и степени эмоциональности человека, высказывающего ту или иную точку зрения.

Проводя историческую аналогию, политик, к примеру, подобно Гарри Каспарову* во время дискуссии, проходившей в начале 2008 года, может походя обличить участников заговора против Гитлера, которые мирились с тоталитарным режимом, пока он действовал эффективно, и выступили против Гитлера только перед крахом (этот стереотип был распространен еще в советское время). Эксперт же не может не подойти к этим событиям столь однозначно: были, конечно, и приспособленцы, пытавшиеся выйти сухими из воды при любом развитии событий, но были и Гёрделер, ушедший в отставку в знак протеста против сноса штурмовиками памятника «неарийцу» Мендельсону, и Вицлебен, готовивший военный переворот еще осенью 38-го, задолго до Сталинграда и Курска. Не получилось, так как Англия и Франция пошли на сговор с Гитлером в Мюнхене, фюрер стал национальным героем, никакой переворот стал невозможен.

Кроме того, вопрос о характере режима в данном случае является одним из важнейших для определения своего отношения к нему. Как уже отмечалось выше, делать карьеру при тоталитарном режиме, который уничтожает свой и чужие народы, безнравственно. Что же до авторитарного, и тем более полуавторитарного, то здесь все сложнее: есть не только черные и белые, но и большое количество серых оттенков, которых, как правило, большинство. Политик может создавать сугубо «черно-белую» картину, более убедительную для его сторонников, а для эксперта этого явно недостаточно.

Действительно, в нацистской Германии все люди, занимавшие мало-мальски заметное положение в государственных и полугосударственных структурах, могли в любой момент оказаться в положении преступников. Впрочем, слово «могли» не означало фатальной неизбежности: Гёрделер мог оставаться порядочным человеком, являясь до 1937-го обер-бургомистром Лейпцига, Шуленбург — занимая до 1941-го пост посла в СССР (и имея в кармане партийный билет НСДАП!), а Вицлебен — будучи до 1942-го командующим армией. Свою порядочность они подтвердили смертью по приговору нацистского «народного суда» после неудачной попытки покушения на Гитлера. Однако многие действительно вовлекались в преступную деятельность, становясь сообщниками убийц. Солдат мог быть привлечен к уничтожению «расово неполноценных» лиц (если не в качестве непосредственного убийцы, то как пособника — постоять в карауле, например, чтобы евреи не бежали до приезда зондеркоманды); экономист — к подсчету прибылей и издержек от рабского труда; чиновник — к чистке своего ведомства от неблагонадежных элементов; поэт — к воспеванию величия фюрера. При этом прямой отказ от участия в подобных акциях или даже проявление сочувствия к жертвам репрессий были чреваты серьезным неприятностями.

Теперь сравним нацистскую Германию с современной Россией. Где инициированная государством дискриминация отдельных групп населения? Где тотальный запрет на оппозиционную деятельность? Где сколько-нибудь серьезные попытки внедрить в общество официальную идеологию? Где аналоги СС и гестапо? Где внешняя политика, направленная на захват соседних государств? Если рассуждать спокойно, а не апеллировать к эмоциям людей, то становится ясно, что речь идет о совершенно разных политических системах. С одной стороны, свирепый тоталитаризм, природа которого была ясна еще до холокоста, который стал закономерным завершением его эволюции. С другой — даже не классический пиночетовский авторитаризм, а «промежуточный» полуавторитарный режим, «управляемая демократия», к которой может быть масса претензий, но сравнивать ее с тоталитаризмом крайне некорректно. Равно как у людей, работающих в рамках полуавторитарного режима, есть немало возможностей для того, чтобы менять его в лучшую сторону, реализуя в том числе вполне либеральные меры.

Понимая всю сложность сравнений, я бы напомнил о малоизвестном в России опыте франкистской Испании, которая в 1960-е годы была авторитарным государством; от современной полуавторитарной России ее отличали, в частности, отсутствие многопартийности и значительно более жесткий контроль над СМИ. В 1962 году министром информации и туризма в этой стране стал Мануэль Фрага Ирибарне, разумеется, член франкистской партии, успешно делавший карьеру в рамках режима. За семь лет руководства министерством он превратил Испанию в туристическую страну, значительно более открытую для внешних либеральных влияний. Кроме того, он добился принятия В 1966 году Закона о печати, который сделал несколько более свободной испанскую прессу.

Как оценивать итоги его деятельности? Многие критики режима относились к нему с явной неприязнью — ведь он много работал над улучшением имиджа авторитарного режима (иначе не удалось бы привлечь в страну туристов из европейских демократий), а отмена предварительной цензуры не лишила государство массы других рычагов по обузданию неугодных журналистов. Они считали, что Фрага лицемерно стремится продлить существование франкизма, не меняя его диктаторской сущности, и этим даже более опасен, чем одиозные представители репрессивных структур. При этом определенные основания для таких оценок были: например, Фрага как чиновник высшего эшелона должен был оправдывать весьма одиозные деяния режима вроде казни в 1963 году коммуниста Хулиана Гримау (в его память названа московская улица), о помиловании которого просили Хрущев, Елизавета II и представители высшей иерархии Ватикана.

Однако история показала принципиальную ошибочность подобных суждений и оценила позитивную роль Фраги как в деле либерализации франкистского режима, так и в ходе демократического процесса 70-80-х годов, когда он сыграл ключевую роль в процессе адаптации бывших франкистов к ценностям политической свободы, создав консервативную Народную партию, почетным председателем которой остается до сих пор.

Еще один важный момент — характеристика эволюции режима. Для оппозиционного политика режим всегда эволюционирует в негативную сторону, деградирует, совершает массу ошибок. В пределе, конечно, он может превратиться и в тоталитарный. Факты, противоречащие этой «железной закономерности», отвергаются, что вполне понятно с политической точки зрения. Если рассмотреть ситуацию в современной России, то действительно можно найти массу доказательств роста авторитарных тенденций в политической сфере и «огосударствления» экономики. Но доходят ли они до уровня, за которым начинается безусловный авторитаризм, не говоря уже о тоталитаризме? Разумеется, нет — в отличие от франкистской Испании или пиночетовского Чили существует многопартийность (пусть и ограниченная), отменять которую никто не намеревается. Попытки выработать единую идеологию также, мягко говоря, выглядят не слишком убедительно.

Отметим также, что общий вектор развития государства лучше видится на расстоянии. Вряд ли испанские оппозиционеры франкистскому режиму считали, что их страна поступательно развивается в направлении либерализации после очередного приведения в исполнение смертного приговора или назначения премьером сторонника жесткой линии на сохранение репрессивной системы Наварро, как это произошло в 1973 году, за пару лет до кончины Франко. Равно как и сейчас российская радикальная оппозиция не придает особого значения фактам, которые противоречат общей удручающей картине, например, сворачиванию деятельности российских «хунвейбинов» или возобновлению обсуждения вопроса об избирательной системе. В связи с последним обратим внимание на публикацию в правительственной «Российской газете» статьи Михаила Горбачева о необходимости вернуться к выборам по одномандатным округам и к прямому избранию губернаторов. Вряд ли стоит предаваться завышенным ожиданиям, но сам факт такой публикации в подобном издании свидетельствует о том, что не все в этой сфере решено до конца и в ней возможны эволюционные изменения. Отметим и неудачную попытку закрытия Европейского университета в Петербурге, и дело «яблочника» Максима Резника (арест, а затем освобождение под подписку о невыезде после активных протестов со стороны оппозиции).

На первый взгляд кажется, что речь идет о не слишком значимых событиях. Но приведу «франкистскую» аналогию (она примечательна, даже при всем различии авторитарных и полуавторитарных режимов). В 1969 году вновь назначенный министр — генеральный секретарь Национального движения («фаланги») Торкуато ФернандесМиранда пришел в свое ведомство не в голубой (традиционно фалангистской), а в нейтральной белой рубашке. Тогда оппозиция расценила это событие как незначащую мимикрию режима, хотя спустя некоторое время выяснилось, что оно стало одним из символических этапов «угасания» франкистской партии, той самой либерализации режима, о котором сейчас — с немалого исторического расстояния — много и справедливо написано.

И в заключение приведу еще одну небольшую аналогию. Представляется, что эксперта можно сравнить с врачом, объективистский диагноз которого может оказаться недостаточно приятным для пациента (то есть для его аудитории). Но это уже не проблема эксперта, который должен стараться быть объективным, вне зависимости от своих политических симпатий или антипатий.