Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Итоги президентства В.В. Путина

Семинар

Концепция

Дискуссия

Точка зрения

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (44) 2008

Религия и ценности: о взаимосвязи религии и политики

Клаус Мертес, ректор колледжа им. Канизиуса, Берлин

1. Христианство возникло на основе иудаизма. Ветхий завет относится к Священному писанию христианства. Между тем вопрос о нормативном значении Ветхого завета для христианства в старой церкви был спорным. Существовали богословские направления, последователи которых противопоставляли Ветхий завет Новому, Бога Ветхого завета Богу Нового завета, и заявлявшие, будто бы этика Евангелия радикально отличается от этики Торы. А именно, что в Ветхом завете говорится о боге мести, а в Новом — о боге любви. Эта проблема, важнейшая для христианского вероучения, была разрешена во II в. н.э. единением двух заветов. Христианство исходит из того, что его основатель — Иисус из Назарета — был верующим иудеем, что Тора и Евангелие взаимосвязаны, и что Евангелие следует толковать, опираясь на Тору и исходя из событий реальной жизни Иисуса. В православной церкви, в евангелических церквях, Ветхий и Новый завет образуют одну книгу — Священное писание.

2. Древний Израиль — место рождения монотеизма, религии единобожия, которая носит критический характер, ибо начинается с отрицания богов древнего Востока. Бог Израиля не такой, как другие древние боги, но в то же время не является единственным богом, оставшимся на божественном небосводе словно одинокий Зевс. Он не вышел из лона природы, как другие боги, ибо сам является творцом природы и Вселенной. В богословии говорят о транцендентности Бога и секуляризации мира. Ничто в мире не есть Бог, и Бог не является частью мира.

3. «Рождение» монотеизма в древнем Израиле фактически совпадает с избавлением от рабства. Встреча Израиля с Богом связана с политическим опытом освобождения, исходом иудеев из Египта и суда над рабовладельцами. Таким образом, в религиозное познание вводится фундаментальный по своему содержанию критерий. В христианстве он находит выражение в обещании, даваемом при крещении: «Отрекаешься ли ты от сатаны, всех его дел, чтобы жить как дитя божие в свободе?»*. Под сатаной здесь подразумевается зло, которое делает нас несвободными, а под добром соответственно то, что допускает свободу и ее обеспечивает. Тора говорит о Законе свободы — Декалоге, то есть о десяти заповедях, которые Моисей получил на горе Синай от Бога. Декалог содержит основные воззрения Израиля относительно свободы и того, как должно быть устроено общество, если оно не хочет вернуться в рабство.

4. Декалог носит политический характер. Его императив — «ты должен». Эти слова адресованы не только конкретному человеку, но всему народу Израиля, как контрагенту Бога. Таким образом, Тору следует понимать как конституцию. Она содержит законы социального характера, законы о предоставлении убежища, уголовно-правовые определения, предписания для осуществления культовых обрядов и многое другое. В Торе находят свое развитие отдельные правовые положения, о них ведутся дискуссии, их обдумывают и им придают исключительное значение.

Внеполитическое прочтение Торы всегда приводило к недоразумениям. Например, четвертая заповедь гласит: «Почитай отца твоего и мать твою». Это часто воспринимается как заповедь для малых детей, которые должны слушаться своих родителей. Но вот чем она заканчивается: «Почитай ... чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». То есть речь идет о наставлении взрослым «детям», чтобы те уважали своих престарелых родителей, заботились о них, и тогда их собственные дети извлекут уроки, как им следует вести себя в будущем *.

Таким образом, четвертая заповедь требует фактически, выражаясь современным языком, заключения договора между поколениями с целью урегулирования пенсионного вопроса ... И во всех остальных заповедях, которые следует понимать политически, тоже прослеживается нечто похожее.

5. «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им» (Исх. 20, 4-5). Другие формулировки этой же заповеди делают еще более очевидным, о чем в данном случае идет речь (Лев. 19,4; Втор. 4,15 и т.д.). Рабство в Египте по своей внутренней сущности было связано с обожествлением властных богов и прежде всего — с обожествлением фараона, изображение которого в виде статуй находилось повсюду. Запрет же на поклонение ему являлся запретом на смирение по отношению к системе, основанной на рабстве, так как господство фараона означало рабство, а его почитание — одобрением рабства.

Следовательно, тот, кто поклоняется истуканам, превращает себя в раба и, становясь внутренне рабом, неизбежно приобретает менталитет раба. И этому противостоит еще одно изречение, которое только на первый взгляд находится в противоречии с запретом на изображение: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божиему сотворил его; мужчину и женщину сотворил их» (Быт. 1,27). То есть речь здесь идет не о статуях, ибо Бог являет свою вездесущность посредством живых людей в качестве его «статуй». Но поскольку они божьи статуи, они не являются рабами.

Подобие человека Богу является основой библейской антропологии. Из нее проистекает конкретное развитие законодательства. Законы служат величию и достоинству человека, причем каждого человека, независимо от его общественного положения и наличия богатства.

6. Новый завет — это не трансценденция политического видения Израиля, «перемещения» его в потусторонний мир. Иисус начинает свою проповедь с политического послания: «Дух Господень на Мне; ибо Он помазал Меня благовествовать нищим и послал Меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето Господне благоприятное» (Лук. 4, 18-19). «Лето Господне благоприятное» отсылает нас к Ветхому завету, к институту «года свободы»; пятидесятый (юбилейный) год в Израиле — год отмены всех долгов, когда все долговые тюрьмы откроют свои врата и все имущественные отношения будут восстановлены для всех. Это почти коммунистическое видение. Как бы новое создание реального равенства для людей раз в пятьдесят лет.

Евангелие столь же политично в своей критике «золотого тельца», клановой морали и использования права как инструмента во имя властных интересов. «Суббота для человека, а не человек для субботы» (Мар. 3, 27).

Евангелие, так же как и Тора, не рассматривает бедных как нищих. Нищета унижает человека, лишает его прав. Псалмовая молитва бедных не гласит «Сделай меня богатым», в ней говорится: «Дай мне право». Это ярко раскрывается в Евангелии благодаря богословскому представлению о том, что Бог становится человеком среди бедных. Отождествление Бога с бедными служит проявлению их благородства.

Это следует воспринимать в первую очередь с точки зрения религии, а не морали. Различие между богатством и бедностью не тождественно различию между добром и злом. Есть злые нищие люди и добрые богатые, и различие между добром и злом не решает в конечном итоге, обладает ли человек благодаря своему достоинству основными правами или нет. Он их имеет независимо от того, каковы моральные различия.

7. Использование религии в качестве инструмента власти является постоянным искушением для верующего человека. Это относится и к христианству, постулаты которого использовались для легитимизации насилия, обеспечения отношений господства, национальной культурной идентичности, для лишения прав у людей других конфессий. Искушение властью сопровождает подобно тени любую религию. Одно время атеизм представлялся единственным выходом: нет веры в Бога — нет и ее инструментализации. Но атеизм тоже связан с религиозной трансценденцией власти. Об этом, в частности, писал о. Александр Мень, размышляя над образом зверя из тринадцатой главы «Откровения Иоанна Богослова», где сказано: «Кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно». (Очевидно, речь в данном случае идет о наместнике римского императора в Малой Азии.) Мень продолжает: «Эта мысль поразила меня еще в школьные годы, когда на тренировке в результате несчастного случая погиб мой одноклассник. Те, кто находился с ним в последние минуты, рассказывали, что, умирая, он говорил со Сталиным, который пришел взять его к себе. Нас, его товарищей, это озадачило: прежде мы не замечали в нем какой-то особой "идейности" (как тогда выражались). И в тот момент у меня впервые мелькнула догадка: "Ведь это религия!". В душе умирающего нечто высшее, священное приняло облик отца, которого мы привыкли благодарить за счастливое детство».

Так атеизм превращается в религию рабства. Следовательно, внеполитическая трактовка религии тоже ничего не дает. Это знали и пророки, и Карл Маркс. Вот почему существует постоянная критика «опиума для народа», который так или иначе служит интересам власти.

Итак, христианское учение с самого начала носило политический характер, так как подвергало критике идеологию прежних богов. С одной стороны, ни одно из земных божеств, будь то Сталин или фараон, не является Богом. С другой стороны, христианство предполагает участие человека в политическом устройстве, в котором свобода, исходя из ее интерпретации в Торе, является самой важной, верховной ценностью

Считается, что церковь как институт дискредитировала христианство и веру. Достаточно вспомнить в этой связи о Реформации. История церкви — это одновременно история грехов. Во что же верить и откуда брать веру? Из Библии? Не только. Источником веры является опыт, то, что можно пережить. Как человек верующий я говорю: Библия — это продукт Церкви. Что и отличает христианство от ислама. В исламе Бог диктует свой текст пророку, а в христианстве это не так. Христианство собирает свидетельства общения людей с Богом, то есть религиозный опыт. Церковь же делает такие тексты аутентичными. Библия возникает через Церковь, которой в наше время следует быть общностью людей, открытых общению с Богом, ибо только так восстанавливается духовная традиция.

Что можно делать практически, если религия отождествляется с насилием? Надо противостоять власти и насилию. Теология всегда признавала эту проблему. Защищаться можно и должно, уважая в противнике человека, а не превращая его в монстра, не поддаваясь чувству мести: око за око, зуб за зуб. Даже враг имеет право на справедливое к нему отношение. Нельзя через несправедливость и насилие превращаться в неправедного.

Деятельность церкви носит политический характер. Она благословлялакви эта тема остро обсуждается.

Церковь — это живой организм насилие, а еще недавно — жестокость революции. Последние 50 лет в Латинской Америке католическая церковь была на стороне власти, поддерживала движение бедноты с теологической точки зрения. И вновь попала в сферу логики насилия. В лоне католической цер, в котором существуют различные воззрения и рождаются конфликты. И, как я уже сказал, проблема насилия связана с необходимой защитой, которую теоретически решить невозможно. Ведь бывает так, что человек должен защищаться от могущества тех, кто разрушает жизнь его народа и его собственную. Такое возможно. Поэтому христианство не тяготеет к абсолютному пацифизму.

Как и иудаизм, христианство содействовало развитию техники и секуляризации мира. Однако возвращение к обожествлению природы невозможно, потому что это означало бы обожествление власти — то, от чего иудаизм и христианство когда-то освободили мир.

Сегодня мы стоим перед проблемой: дозволено ли человеку делать все то, что он в состоянии сделать? В Германии продолжается большая дискуссия о пределах вторжения науки в исследования человеческого организма. Есть ли тут какая-то граница? Религия сегодня скорее поддерживает мнение о том, что она есть, и человеку переходить ее нельзя.

Христианство — не враждебная технике религия. Она обеспечивала прогресс, но в то же время определяла его пределы. Я полагаю, что ликвидация таковых в Европе произошла в девятнадцатом веке, когда Фейербах, Маркс и их последователи свели Бога к разуму, границ которому уже не создавали.

То, о чем я говорил в отношении католической церкви и христианского богословия, в целом известно. Вопрос заключается в том, какие из этого следуют выводы и конкретные уроки.

Существуют разные позиции. И в христианской церкви продолжаются споры. Что бы, например, сказал по их поводу Игнаций Лайола, основатель ордена иезуитов?

Существует две формы христианства. Одна — традиционная, когда люди ходят в церковь, молятся, вознося именно те молитвы, которым научились от родителей, находятся в согласии с религиозной традицией. С другой стороны, есть люди, которые видят, что Бог актуален в их жизни. В этом случае происходит конверсия, которая выводит человека из устоявшейся веками традиционной религиозности, из традиционного христианства во имя Христа. Так произошло как с Лайолой (а в другой форме — с Лютером), так и со многими христианами.

Социолог склонен описывать христианство как социологический феномен. Меня же интересуют люди, которые через свой религиозный опыт начали всерьез относиться к Богу и религии, причем таким образом, что это меняет всю их жизнь.