Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

Тема номера

Концепция

Дискуссия

Точка зрения

Наука и общество

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Личный опыт

Наш анонс

Nota bene

Верховенство права

Гражданское общество

№ 2-3 (65) 2014

Правда и истина в суде

Сергей Пашин, профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», член Совета при Президенте РФ по развитию гражданского общества и правам человека

В российском Уставе уголовного судопроизводства 1864 года не существовало общетеоретической части, где был бы провозглашен принцип объективной истины. Кстати, главы о принципах уголовного процесса нет и в ныне действующем Уголовно-процессуальном кодексе Германии 1877 года: Россия, как известно, относит себя к романо-германской, или континентальной, правовой системе. В современном Уголовно-процессуальном кодексе России существует раздел «Основные положения». В нем слово «истина» не употребляется — вышло из моды со времен, когда мы перестали поклоняться работе В. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», но уши «объективной истины» все время выглядывают из-за частокола сочинений советских теоретиков процесса и их учеников, маячат в нормативных актах. Под предлогом поиска истины российский УПК все время пытаются «улучшить». Сейчас, например, в России обсуждается законопроект депутата А. Ремезкова о возвращении института установления объективной истины в уголовный процесс. Депутат утверждает, что презумпция невиновности — это фикция, уголовное дело нужно бесконечно направлять на доследование, пока наконец истина не проявится. Суду следует не проверять материалы предварительного следствия, а искать истину, восполняя пробелы следствия. По сути, законопроект депутата Ремезкова не про истину, а про доследование. Прокуратура и Следственный комитет хотят сохранить лицо, даже не умея собрать и представить улики, — вот в чем смысл поправок.

На всем постсоветском пространстве тексты уголовно-процессуальных кодексов, кроме кодексов Украины и Грузии, имеют примерно одинаковое содержание, несут родимые пятна советского учения об истине. Например, УПК Беларуси в ст. 105 «Оценка доказательств» так описывает понятие «достоверность доказательств»: достоверными признаются доказательства, если они соответствуют действительности, то есть достоверность отождествляется с истинностью. Но разве доказательства могут соответствовать или не соответствовать действительности? Такое качество свойственно утверждениям, заявлениям, тезисам, но не доказательствам. Что значит «протокол обыска соответствует действительности»? Ничего не значит.

В основе многих конструкций — законодательных и de lege ferenda (предложений по совершенствованию закона) — лежит советская теория доказательств и советское учение об истине. Как известно, на вопрос Понтия Пилата «Что есть истина?» Иисус ничего не ответил, в отличие от монахов-картезианцев, полагавших, мол, Христос должен был сказать, что истина — это правильное, соответствующее действительности знание о мире вне нас. Именно на этом положении зиждется советская теория доказывания: цель доказывания в уголовном процессе — установление истины. Советские теоретики уточняют, что установление истины есть юридическая разновидность познания. Особенность ее в том, что истина познается в сжатые сроки и при помощи специальных средств. Например, профессор В.П. Радьков писал в работе 1956 года: вооруженные передовой марксистской теорией, следователь и судья не имеют преград для установления истины, поскольку истина всегда установима. Если же суд истину не познал — значит, плохо работал.

Далее советские ученые рассуждают, по каким вопросам следует устанавливать истину. Они сходятся на том, что, во-первых, нужна «истина факта»: Иванов правой рукой вытащил три рубля, кошелек, не имеющий стоимости, и трамвайный билет из левого кармана Петрова. Фактические обстоятельства преступления требуют точного установления. Во-вторых, установления требует «истина квалификации», то есть деяние должно быть правильно квалифицировано по нужной статье Уголовного кодекса. Похитить что-то тайно из кармана — это кража (ст. 158, ч. 1, 2 УК РФ). При этом если следователь неверно установил событие, то, наверное, и квалификация деяния будет неправильной. Некоторые горячие головы призывают устанавливать и «истину наказания», стыдливо умалчивая о том, какова способность судейского правосознания. Может ли судья отмерить наказание с точностью до месяца (до шести месяцев, до года)? Встречаются, конечно, хитрые манипуляции, когда судьи, получив постановление об амнистии, отмеряют наказание с точностью до месяца. Ведь амнистии, как правило, подлежат осужденные, приговоренные к наказанию до 5 лет лишения свободы. И если судья хочет, чтобы человек скорее вышел на свободу, он дает 5 лет или 4,5 года. А если хочет, чтобы тот посидел, отмеряет ему 5 лет и 1 месяц. Во всех остальных случаях разрешающая способность человеческого сознания, боюсь, невелика. Судья обычно не знает меры, которой меряет: в чем разница между 5 годами и 3 месяцами и 5 годами и 8 месяцами? Рассуждения о том, что наказание должно быть истинным, по сути, заставляет судью быть провидцем. Часто это имеет печальные последствия. Квалификационная коллегия судей, например, может прекратить полномочия судьи, если он кого-то освободил из-под стражи, а тот взял да убежал. Судью наказывают за то, что, освобождая обвиняемого, он не спрогнозировал его побег. На таких примерах, собственно, судей научили не освобождать людей из-под стражи на этапе предварительного следствия. Пока сидит, все нормально.

И наконец, советская концепция указывала на критерии истины. Допустим, мы познали некий факт: Иванов убил Петрова. Но как определить, что факт верен? Конечно, с помощью идей материализма и эмпириокритицизма. В. Ленин и К. Маркс видели критерий истины наших знаний в «общественно-исторической практике»; коммунизм всесилен, потому что он верен. И наши процессуалисты все время говорят, что практика правоохранительных органов и есть критерий истины. Не совсем, однако, ясно, какая именно практика имеется в виду: практика 1934–1937 годов, или практика 1950-х, или современная практика. И какая из них самая истинная? На этот вопрос подразумевается мудрый ответ: истиной владеет вышестоящая инстанция. Чем выше по процессуальной лестнице мы взобрались, тем больше приблизились к истине. Значит, когда-то истина была в руках Верховного суда Союза ССР, потом уровень познания истины немного срезали и переместили в Верховный суд РСФСР. Вот такая логика — наша истина там, где начальство. Начальство истину знает.

Вообще, юридическая действительность не  может  основываться  на  истине, поскольку она виртуальна, в ее рамках применяются специфические формы создания фактов, в частности, фикции и презумпции. Если ты сменил местожительство, не предупредив суд, то поступившая на прежний адрес повестка будет считаться врученной. Это пример юридической фикции. Юридическое время тоже течет удивительно: может остановиться, как в книге «Алиса в Стране чудес»; или вернуться к нулевой отметке; или, скажем, время течет, а одни отрезки засчитываются, другие нет. Юристы, подобно журналистам и священникам, работают в виртуальном мире. А в этом мире возможно все, в том числе две истины. Приведу в качестве примера дело О. Джей Симпсона — афроамериканца, актера и футболиста, обвинявшегося в убийстве в 1994 году бывшей жены и ее любовника. Двойное убийство — это убийство первой степени, предполагающее в некоторых штатах США в качестве меры наказания смертную казнь. Коллегия из 12 присяжных объявила, что О. Джей Симпсон не виновен, not guilty. Тогда родственники убитого мужчины предъявили иск в порядке гражданского судопроизводства, и новый состав присяжных признал Симпсона ответственным за смерть двух человек, суд приговорил его к выплате компенсации в 33,5 миллиона долларов. Проблему поиска истины в этой истории нужно рассматривать исходя из стандартов доказанности: в гражданских делах таким стандартом называют «перевес доказательств», в уголовных — состояние «вне разумных сомнений» (beyond a reasonable doubt). Стандарт доказанности в соответствии с эталоном «вне разумных сомнений» по делу Симпсона не был достигнут в уголовном процессе. А стандарт «перевеса доказательств» на основе тех же доказательств в гражданском процессе был достигнут. Поэтому О. Джей Симпсон подобен кошке Шредингера, которая одновременно и жива и мертва; футболист и виновен и невиновен одновременно, в зависимости от того, под призмой какого судопроизводства — уголовного либо гражданского — мы рассматриваем улики. После процесса Симпсон написал книгу «Если бы это сделал я» (If I Did It), где изложена детальная версия убийства, как если бы его действительно совершил сам автор. Однако поскольку в юридической действительности постановлено, что Симпсон не убивал, а судить дважды за одно и то же преступление нельзя, правоведы его книгу как признание не восприняли.

Российская судебная практика тоже полна незамысловатых историй об истине. Вот, например, некто Сушко в середине 90-х годов прошлого века раскроил топором череп соседу. Дело его рассматривал суд присяжных в городе Ростове. Адвокат на определенном этапе, попросив судью удалить присяжных из зала заседания для решения юридического вопроса, настоял на исключении из разбирательства  окровавленной  рубахи обвиняемого и заключения эксперта о наличии на ней крови потерпевшего, поскольку выемку рубахи оперуполномоченный провел с превышением полномочий, без письменного поручения следователя. Вернулись присяжные, процесс возобновился. На этапе прений адвокат задал присяжным риторический вопрос: как можно совершить тяжкое убийство, не испачкав одежды (в деле сохранилась чистая рубашка, изъятая в следственном изоляторе). Через 20 минут присяжные вынесли вердикт — не виновен. Благодаря виртуальному, чисто юридическому ходу адвоката в реальной действительности была пробита брешь. С точки зрения интерпретации доказательств присяжные вынесли правильное решение, а с точки зрения истины — нет. Таким образом, по поводу истины в уголовном процессе моя позиция проста: судоговорение устанавливает не истину, а решает дело. Философские конструкции вряд ли могут быть встроены в практическую деятельность. Как судьи ищут «истину», хорошо видно из текстов приговоров. Существует несколько стандартных приемов фабрикации истины, с помощью которых судья, при желании либо по команде, из любого сделает преступника. Первая, самая простая схема — приписывание мотивов. Два человека выпивали, подрались, один другого убил. Закон требует установления мотива. Подсудимого допрашивают, он говорит: «Пьян был, ничего не помню». Как установить мотив? Судья пишет: «Ввиду личных неприязненных отношений». Тогда подсудимый уточняет, что ранее не был знаком с потерпевшим, и судья дополняет: «Ввиду внезапно возникших неприязненных отношений». Далее выходит свидетель и утверждает, что неприязни между участниками драмы не было. Судья формулирует: «Безмотивно, из хулиганских побуждений». Как ни крути, мотив приписали. Второй способ фабрикации истины — это аггравация, сгущение красок. Вот подлинная история. Два человека якобы задушили женщину, тело сожгли. В распоряжении следователей оказался фрагмент веревки, оставшийся на шее несчастной женщины. На веревке после обгорания как-то сохранились потожировые следы. Эксперт пишет в заключении: «Образцы пота, изъятые с концов провода удавки, полностью израсходованы при исследовании. Происхождение потожирового вещества от подсудимых не исключается». То есть, может, они есть, а может, нет. Судья в приговоре обосновывает свою позицию: «Выводы суда объективно подтверждаются данными о наличии потожирового вещества подсудимых на проводе удавки с трупа Щ.». Вот и все: у эксперта «не исключается», у судьи — все доказано. Третий прием — смешение в приговоре доказательств события и доказательств виновности человека. Все имеющиеся доказательства подаются в приговоре как доказательства виновности подсудимого, или судья оправдательные доказательства трактует как обвинительные. Например, в решении по делу «Попов против России» Европейский суд по правам человека (ЕСПЧ) с удивлением пишет, что национальный суд привел много доказательств того, что человек был убит, но совсем не привел доказательств того, что убил его подсудимый Попов. В приговоре, кроме того, фигурируют факты, вообще не имеющие отношения к делу.

И наконец, могут быть явные искажения в толковании доказательств, фактов дела. Вот что пишет Хабаровский краевой суд в приговоре по делу о некоем преступном сообществе: «Доводы стороны защиты об отсутствии доказательств принятия подсудимых в члены преступного сообщества, дачи ими клятвы верности, сведения о посещении ими сходов сообщников не только не опровергают предъявленное обвинение, а, напротив, подкрепляют его, поскольку указанные обстоятельства свидетельствуют о конспиративности деятельности этой неформальной организации». Что получается? Дал клятву верности, татуировку сделал — виноват. Не дал клятвы, татуировки не сделал — тем более  виноват.  Такова судейская  истина,  конструируемая с помощью нехитрых манипуляций. Однако подобная процессуальная «истина» народ, оказывается, не удовлетворяет, потому что ему нужна правда, а не истина. «Всякое право, а следовательно, и право самодержавное потолику есть право, поколику оно основано на правде. Там, где кончится правда и где начнется неправда, кончится право и начнется самовластие», — говорил М. Сперанский. Позволю себе определить правду с позиции христианской культуры как особое духовное состояние, в котором совпадает объективная (о которой промолчал Иисус), данная Богом, истина и внутренняя совесть человека. Я бы сказал, что правда есть некая сопричастность души человека определенной системе ценностей. Или, если угодно, это отзывчивость души на определенные ценности. Правда и истина — понятия разные. Правда, в отличие от истины, живет внутри человека. Существует, например, постулат: незнание закона не освобождает от ответственности. Почему, собственно говоря, не освобождает? Да потому, что правильный закон у меня в сердце записан. Не убий, не укради, не пожелай жены ближнего своего — все это записано в сердце человека. В моей судейской практике было одно дело: я судил оперуполномоченного за двойное убийство. Он очень любил свою жену, а она ему изменяла. С помощью своего агента оперуполномоченный задержал двух подозреваемых любовников и устроил им форменное дознание. А когда ему надоело слушать их уклончивые ответы, начал стрелять из табельного оружия: застрелил двух мужчин, ранил агента и жену. После этого позвонил коллегам и сообщил о совершенном деянии. Его внутренняя правда заставляла донести на себя. И когда я в судебном заседании спросил оперуполномоченного, не пытался ли он помочь раненым, он ответил, что нельзя было изменять обстановку на месте происшествия. Вот в чем была его правда: в любви к жене и в ответственности за дознание.

Правда у каждого действительно своя, а механизмом к ее пробуждению служит совесть. Римский император Марк Аврелий говорил, что каждый стоит ровно столько, сколько стоит то, о чем он хлопочет. Редьярд Киплинг в одном из своих произведений рассказывает, как старый сержант повздорил с молодым офицером, и когда офицер на него замахнулся, сержант нанес удар. А ударив, сказал: «Да, я прибил офицера, молод еще оскорблять старых солдат. Для примера должно меня расстрелять». Другой сюжет. Лев Толстой, будучи офицером, выступал в полевом суде защитником солдата Шебунина, который ударил фельдфебеля. Как защитник он пытался доказать, что солдат был в умоисступлении. Доказать не удалось, и солдата расстреляли. После этого Толстой написал, что никакие законы не стоят человеческой жизни. Правда Толстого в том, что жизнь важнее закона. А правда сержанта у Киплинга в том, наоборот, что жизнь ничего не стоит рядом с законом и порядком.

Правду я отделяю от справедливости. Справедливость обычно предполагает воздаяние, правда — нет. Преподобный Исаак Сирин говорил: «Не дерзай именовать Бога справедливым. Если бы Бог был справедлив, ты был бы уже осужден». Бог не справедлив, он милосерден. Но если христианство — религия любви и милосердия, то, например, ислам — религия справедливости. Есть одна поучительная история про шариатского судью в Мекке, который случайно на дороге сбил голубя. Судья вышел из автомобиля, убедился, что птица погибла, и выписал себе постановление о штрафе. Все верно: в религии справедливости важно правильное воздаяние. Для православия же показательна описанная в Евангелии история про Христа и блудницу, где торжество формального закона не есть радость и справедливость. Достоевский пишет, что народ не отрицает преступления и знает, что преступник виновен. Но народ знает и то, что сам виновен вместе с каждым преступником. Вот наша правда, которая проявляется, например, при рассмотрении уголовных дел судом присяжных. Приведу в качестве подтверждения дело, рассмотренное судом присяжных в Томске. У женщины, работавшей кондуктором в трамвае, муж был патологически ревнив. Он переодевался, ездил в ее вагоне, внимательно наблюдая, не улыбнулась ли она кому. Если улыбнулась, бил жену смертным боем. Так они жили 11 лет. В 2004 году, на Христову Пасху, он избил не только ее, но и ее матушку, свою тещу то есть. И тогда жена не выдержала — облила его бензином и подожгла. Мужчина скончался в больнице. В УК это деяние называется убийством с особой жестокостью. Присяжные, заслушав дело, приходят к выводу: не доказано, что муж умер от действий жены. Вот не доказано. Беседую с ними, выясняю: во-первых, среди присяжных есть врач, который подробно разъяснил остальным, что лечить этого выпивоху в больнице никто не будет. В деле-то это не выяснено, врач сказал. Во-вторых, женщины-присяжные с подсудимой полностью солидарны и удивлены, что она терпела так долго. И наконец, совершенно изумительный аргумент: дело было на Пасху! Муж, избив женщин на Пасху, поступил нехорошо; а к жене, коли дело было на Пасху, следует проявить милосердие. Очевидно, что в данном случае присяжные погрешили не только против истины (женщина все-таки облила мужа бензином и подожгла), но и против справедливости (смертной казни он, наверное, не заслуживал). Полагаю, мы наблюдаем торжество правды.

В чем правда российских судей? Прежде всего, это правда ведомственная. Судье нравится единоличный порядок разбирательства дела, без заседателей и без присяжных. Судье также нравится особый порядок разбирательства, когда можно не слушать доказательств, а просто задать риторический вопрос: «Признаешь себя виновным?» — «Признаю». — «С адвокатом виделся?» — «Виделся». И хорошо, и пошли писать приговор. За день можно семь, а то и все десять приговоров отписать. И судье нравится неполное оглашение приговора, когда он зачитывает только его начало и конец (вводную и резолютивную части). Еще в судейской среде  существует  особая  правда — «добро с кулаками». В Саратове мне както адвокат поведал душераздирающую историю. У его клиента изъяли сделанное им наркотическое вещество. Адвокат доказал, что к делу подшили неправильное заключение эксперта: видимо, по ошибке, эксперт исследовал какое-то другое вещество, а не то, которое изъяли при обыске. Защитник ходатайствовал перед судом о признании недопустимым заключения эксперта. Судья объявляет перерыв, подзывает адвоката и говорит: «Слушай, твой «кашку» варил? Варил. А чего ты хочешь тогда?» Так работает «добро с кулаками», и не важно, что там с доказательствами.

Действующие в России критерии оценки работы судьи закрепляют ведомственную правду. Критериев, по сути, два: скорость рассмотрения дела, или количество рассмотренных судьей дел в единицу времени, и количество отмен и изменений судебных решений, то есть действие фактора солидарности вышестоящей инстанции с позицией судьи. Кроме критериев, закрепленных в законе, существует фактор лояльности, записанный в Кодексе судейской этики (Ст. 15 Кодекса судейской этики «Участие в деятельности, связанной с развитием права и законодательства», в частности, гласит: «В своих высказываниях  (комментариях)  судья должен проявлять сдержанность и осмотрительность, быть беспристрастным по отношению к лицам, участвующим в деле, и сохранять лояльность к судебной власти»). И главное, есть специальный орган, который бдит и следит за лояльностью, — Комиссия при Президенте Российской Федерации по предварительному рассмотрению кандидатур на должности судей федеральных судов, куда входят в том числе представители силовых ведомств — заместитель генерального прокурора,  заместитель  генерального директора ФСБ и т.д. Вот через такое сито пропускаются все судьи.

Неудивительно,           что       обвинительный уклон стал для судей одной из ведомственных ценностей. Подразумевается, что если судья выносит оправдательный приговор, его можно заподозрить в коррупции. Оправдательные приговоры в нашей стране исчезли в период хрущевской оттепели, когда развернулась борьба за социалистическую законность. Логика социалистической законности подразумевала, что если судья кого-то оправдывает, он должен обосновать свое решение в Минюсте и тем самым вступить в конфликт с прокурором, утвердившим обвинительное заключение. Этот порядок был принят для борьбы с неправомерным уголовным преследованием. После его введения состоялась показательная публичная порка одного из прокуроров Москвы: слишком много оправдательных приговоров вынес суд по его делам. Однако судьи в то время состояли с прокурорами в одной парторганизации и портить отношения с ними, естественно, не хотели. С середины 1950-х годов количество оправдательных приговоров снижалось и достигло сегодняшних почти нулевых значений. В 70-е годы обвинительный характер правосудия укрепился в результате развернувшейся кампании за стабильность приговора. К районным судьям определенного куста, скажем, Черемушкинского, Севастопольского, Октябрьского и Ленинского районов в Москве, приставляли судью вышестоящего суда. Он следил, чтобы судьи выносили «правильные» приговоры — такие, которые не отменят. Сегодня решения российских судов в высшей степени стабильны: доля отмененных и измененных приговоров составляет около 5% от вынесенных. Если говорить только об отмененных обвинительных приговорах, то в 2013 году районными (гарнизонными) судами были признаны виновными 229 716 подсудимых; в апелляционном порядке отменены обвинительные приговоры на 2 707 лиц (1,17%). Из 553 оправдательных приговоров, вынесенных теми же судами, было отменено 206 (37,25%). Характерно, что оправдательные приговоры отменяются в 32 раза чаще, чем обвинительные.

Переломить обвинительный уклон в уголовном процессе можно лишь расширением компетенции суда присяжных: пусть вопрос о виновности подсудимого решает не судья, встроенный в ведомственную вертикаль, а представители населения, у которых есть своя правда.

Сезар. Компрессия «Фасель Вега». 1962Жан Тэнгли. В честь Нью-Йорка. 1960