Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Горизонты понимания

№ 38 (3) 2006

Россия в глобальном мире: идет ли холодная война?*

Михаил Маргелов, член Совета Федерации ФС РФ, председатель комитета по международной политике

Cловосочетание «холодная война» в по­следнее время часто открывает передо­вицы и подвалы нашей и зарубежной внешнеполитической прессы. Правда, от словаря настоящей холодной войны и политики, и эксперты отвыкли, о чем свидетельствует и резковатое заявление в Вильнюсе совсем даже немолодого вице-президента США Ричарда Чейни, в котором он обвинил Россию в «отступлении от демократии». Ни содержание, ни стиль этого заявле­ния отнюдь не тянут на известную речь Черчилля в Фул­тоне.

Между тем реакция на заявление Чейни меня, в частно­сти, удивила, когда появились пугающие публикации о том, что холодная война уже идет, или грядет, или вооб­ще не прекращалась. И подобные, я бы сказал, «неприрученные» вольные мысли высказывались не только журналистами, ради броскости материала, но и некото­рыми политиками, ради чего — не знаю. Знаю лишь, что беспечное пользование такого рода понятиями опасно. Слова имеют свойство материализоваться, опасно вслух произносить все, что вертится на языке. Всуе про­износимое «холодная война» ни к чему хорошему не приведет, кроме как к росту русофобии у них и антиаме­риканизма у нас.

А этого «добра» и без того много, учитывая, что и у нас, и у них есть политические группы, которым даже мни­мая холодная война на руку. У нас, например, немало тех, кто все причины уязвленного национального самолюбия ищет исключительно вне себя. Встречаются и те, кому нравится «мобилизационный режим», когда они, обув ноги для тепла в сусловские калоши, вскараб­кались бы на мавзолей и стали махать руками плохо одетой и дежурно ликующей толпе. Сами-то они мобилизовываться не собираются — будут вдоволь есть и сладко пить на дальних и ближних дачах. А вот напуган­ные холодной войной массы трудящихся могут и согла­ситься на новое издание казармы, в которой их деды и отцы прожили семь десятилетий. Устойчивость теоре­тических воззрений части нашего общества поражает.

К счастью, как следует из Послания Фе­деральному Собранию, Президент Рос­сии отнесся к заявлению Чейни очень достойно.

Положение России в глобальной полити­ке сегодня таково, что холодная война с кем бы то ни было, прежде всего с США, исключена. Возникший было однополяр­ный мир при гегемонии США не состоял­ся, во всяком случае международные от­ношения не упорядочены. Немудрено, что любые столкновения интересов тя­нет определять в исторически пройден­ных терминах. Но холодная война — это даже не период в истории, а эпоха. Когда-нибудь и для нашего времени подберут какое-либо емкое название, но пока это время — мир после холодной войны, ни­чего более.

Та война изжила себя, потому что в ее эпоху произошли кардинальные измене­ния, подготовившие новую карту мира. И по этой новой карте вести холодную войну невозможно. И в США это хорошо известно: Россия и Америка «не являют­ся врагами», так говорит президент Буш, так говорит большинство практичных политиков по ту сторону океана. Нет больше двух систем и идеологических противоречий, равных противостоянию коммунизма и капитализма.

Другое дело, что в партнерстве России и США есть элемент соперничества. Те­перь, когда Россия пытается строить са­мостоятельную внешнюю политику, это стало особенно заметно в характере американцев называть такую самостоятель­ность «политикой сдерживания США», что и было сделано. Правда, при этом американские эксперты признают, что и США придерживаются «политики сдер­живания России», в частности, на прост­ранстве СНГ.

Кондолиза Райс заявила, что у России и США есть некоторые общие направле­ния, где возможно сотрудничество, а есть такие, где интересы не сходятся. Это оз­начает на самом деле лишь то, что США хотят иметь дело с Россией тогда, когда это выгодно США, в остальных случаях считаться с Россией Америка не будет. Не думаю, что это перспективно. Потому что области, в которых сотрудничество с США выгодно России, могут не совпа­дать с теми, в которых оно выгодно лишь США. Это шаткое партнерство, и все же это не холодная война. Тем более что политика США гораздо тоньше заявлений ее творцов.

Эксперты считают, что США сегодня оза­бочены прежде всего борьбой с терро­ризмом и тем, что называют иранским досье. Я бы добавил: и глобальными энер­гетическими ресурсами, в которых рос­сийские углеводороды составляют значи­мую долю. И Россия, конечно же, интере­сует США в этом отношении, хотя ино­гда говорят, что поставки нефти в Америку от российских запасов и нефте­проводов не зависят. Это странный подход, поскольку нет такой территории на Земле, где у единственной сверхдержавы не было бы больших и малых интересов. Не говоря уже о том, что Россия, в отли­чие от США, расположена в непосредст­венной близости от нефтяных источни­ков, снабжающих Америку.

То, что в мире идет соперничество за кон­троль над источниками первичных углеводородов и путями их транспортировки, не секрет. Лабораторные предположе­ния, что постиндустриальному миру ни нефть, ни газ чуть ли вообще будут не нуж­ны, естественно, не оправдались. Кроме того, угрожающим нефтяному рынку об­разом растут потребности развивающих­ся и новых индустриальных стран. Их мощь и самостоятельность тоже зависят от углеводородных энергоносителей и сырья. Поэтому полагать, что все это, то есть возникающая в мире многополяр­ность, не интересует США, наивно.

Легко заметить, что соперничество за ре­сурсы оживляет геополитические установки даже начала прошлого века. А во многих внешнеполитических действиях основных игроков видна, если угодно, энергетическая составляющая, которая влияет на принятие решений. Ричард Чейни после Вильнюса не случайно по­бывал в Казахстане, где уговаривал руко­водство страны импортировать нефть, минуя Россию.

Между тем Россия осознала наконец свою энергетическую значимость, пред­ставляя собой некое подобие ОПЕК сре­ди стран «восьмерки». И понятно, что в соседней с Россией Прикаспийской неф­тегазоносной провинции ее интересы не могут не сталкиваться с интересами США.

США ведут затяжные переговоры о вступлении России в ВТО, обвиняют ее в отступлении от демократии и в энергети­ческом империализме, выбирают врагов и союзников по их геополитическому по­ложению относительно России. А Рос­сия, в свою очередь, налаживает отноше­ния с Китаем и Индией, прямо говорит о своей приверженности многополярному миру, критикует мир, в котором действу­ет один «волк», развивает активность на Ближнем Востоке, создает Шанхайскую организацию сотрудничества и т.д. Но разве это холодная война? Это две само­стоятельные политики, насколько это возможно, в путах глобализации. Дело в том, что без самостоятельной политики не будет ни США, ни России. Россия по­пробовала в 90-е годы быть «хорошим парнем» в понимании американцев и чуть было не исчезла с политической карты мира. Наша страна слишком вели­ка, чтобы не иметь самостоятельной внешней политики, это ее форма сущест­вования.

При этом Россия и США нужны друг дру­гу для решения глобальных вопросов. Это все то же недопущение распростра­нения оружия массового поражения, борьба с терроризмом и энергетическая безопасность. При всех различиях отно­шения России и США основаны на прин­ципиальном сходстве оценок главных ми­ровых проблем современности. Наличие же этих проблем указывает, что после хо­лодной войны в мире появились не про­сто новые угрозы, а произошло наложение и смешение угроз новых и старых. Например, унаследованная от прошлого века борьба с распространением оружия массового поражения становится эле­ментом борьбы с терроризмом. Смеше­ние «новых» и «старых» задач порождает эффект, требующий пристального вни­мания сторон, пытающихся эти задачи положительно решить. Что касается Рос­сии и США, то эти задачи им объективно приходится решать в условиях, когда в основных регионах мира их интересы не только совпадают, но и противоречиво сталкиваются.

Россия не может поддерживать амери­канскую идею неразборчивого «распро­странения демократии», например, в ис­ламских странах. Джахадизм — это по­следствие именно демократизации, в том числе — еще в ходе национально-ос­вободительного движения, самопонима­ния исламских народов. Не буду гово­рить об Алжире или Ливане. Или об ис­ламистском реванше в Иране после свер­жения склонного к модернизации шаха Пехлеви. Не буду говорить о наркотиче­ских плантациях в «демократическом» Афганистане — нам в любом случае ну­жен был не воинственный Афганистан. Есть более близкие примеры — Ирак и Палестина.

Мы не считаем, что санкции и военное давление на Иран поможет мировому сообществу решить проблему ядерного до­сье. Россия не заинтересована в Иране с ядерной бомбой. Но практика действия Договора о нераспространении ядерно­го оружия показывает, что в нем много путей для желающих такое оружие иметь, не говоря уже просто об отказе от присоединения к нему. На рынке ядер­ных материалов конкурировать стали экспортеры, а не импортеры. Этот Дого­вор превратил всю ядерную проблему в некий рынок: стоит, по его букве, только заплатить тем, кто желает производить ядерное оружие, и от него откажутся. Но такого рода амбиции не продаются. Чем больше государств попадут в категорию «изгоев» или окажутся на «оси зла», тем шире будет ядерный клуб.

В области терроризма мы имеем дело с явлением, против которого ни одно госу­дарство в одиночку выстоять не сможет.

Террористы способны теперь применять новейшие технологии и вооружения, на­носить экологический и экономический ущерб не на уровне городов или отдель­ных объектов, а на уровне государства. Это — катастрофический терроризм. Се­годня от рук террористов гибнут тысячи людей, без разбора пола и возраста. И тен­денция к росту масштаба насилия гово­рит — недалек день, когда в терактах нач­нут использовать оружие массового пора­жения.

России и США, таким образом, есть чем заняться вместе.

Сегодня говорят о географическом сдви­ге политики России с Запада на Восток. Россия не собирается менять нынеш­нюю политику в отношении Запада на другую — только восточную. Не вместо, а вместе. В антитеррористической борьбе мы оказались в одном окопе с Евросоюзом и США. Когда Соединенные Штаты пришли в Афганистан, когда случилась трагедия 11сентября, для Вашингтона заметно важнее была позиция Москвы, нежели европейских членов НАТО. Ведь именно Россия — единственная страна Европы, которая значительной частью своей границы обращена к «дуге нестабильности». 

Стержень новой восточной политики России — практичность и стратегическое отношение к формированию внешней политики. Возможно, реальные тактиче­ские плоды восточной политики могут быть сегодня не очевидными. Но страте­гически, принимая во внимание и тен­денции развития мировой экономики, и демографические процессы, и геополи­тические интересы, Россия не может обойтись без четких ориентиров на всех направлениях и по всем азимутам.

И в заключение. Кому выгодно расшаты­вать американо-российские отношения? Ответ напрашивается — недругам России и США потому что и Россию, и США по одиночке легче использовать в своих интересах.