Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Личный опыт

Горизонты понимания

№ 38 (3) 2006

Действительно ли мы верим в демократию?

Натан Щаранский, член Кнессета (Израиль)

Тема демократии — это тема моей жизни. Это то, чем я жил, о чем спорил, писал, за что боролся и за что продолжаю бо­роться.

Сегодня мы живем в условиях самой на­ стоящей войны между обществами тер­рора и свободным миром, когда во время дискуссий по поводу универсальной роли демократии на Западе все чаще звучат вопросы: а кто, собственно, сказал, что свобода и демократия — это хорошо для всех? Что арабский мир, куда вроде бы пытаются привнести свободу, нужда­ется в этом? А если даже и так, кто сказал, что это хоро­шо для нас? Ну, будет у них демократия, придут к власти экстремисты, а нам за это расплачиваться? Пусть уж луч­ше будет диктатор, только наш. Как говорил президент Джонсон: нам нужен наш сукин сын, наш диктатор, ко­торый будет контролировать ситуацию. И наконец, вопрос: если даже это хорошо для них и для нас, что мы можем сделать? Есть ли у свободного мира право посы­лать войска во все части света? Ответ, конечно, должен быть отрицательный.

Все это напоминает мне времена, когда в Советском Со­юзе, будучи диссидентами, мы спорили на кухне моего учителя Андрея Дмитриевича Сахарова с представителями наших друзей, приезжавших из заграницы, с участ­никами Хельсинкской группы и с еврейскими активис­тами фактически о том же. Кто сказал, что Советскому Союзу нужны свобода и демократия? Вы хотите, говори­ли тогда наши оппоненты, чтобы мы на Западе вам помогали, но разве вы не понимаете, что в России на протяжении столетий не было демократии и никогда не бу­дет? Так не лучше ли, чтобы мы просто пока стали друзь­ями Брежнева и советского режима и тогда могли бы помочь и вам? Мы вас, диссидентов, любим, но вы с дру­гой планеты, вы мечтаете о нереальных вещах.

Или еще пример. Известно, что президенту Трумэну в сорок пятом году ближайшие советники объясняли: аб­сурдно думать, что японцам нужны свобода и демокра­тия. Японская цивилизация основана, мол, на жесткой иерархии, патернализме и дисциплине, и ей три тыся­челетия. Причем здесь вообще мы, американцы, со своей демократией, которой всего двести лет? Представьте себе, что Трумэн этого наслушался бы и сказал: давайте не будем поощрять там никакие демократические процессы, а поставим своего импера­тора и все будет о’кей. И то же самое, кстати, относится к Испании вре­мен Франко, где его сторонники утверждали, что Испания католическая страна, а католицизм несовместим с демократией. Не говоря уже о сход­ных аргументах, приводившихся и в отношении некоторых стран Латинской Америки. Словом, в истории немало примеров, когда считалось, что демократия и свобода невозможны, так как люди в них не нуждаются, но история доказывала каж­дый раз, что это заблуждение.

Мое убеждение, что все народы хотят и могут жить в условиях свободы, основано не только на оптимизме истории, но прежде всего на анализе ус­ловий жизни в самом диктаторском режиме, в самом несвободном обще­стве. Однако прежде надо договориться о том, что же мы называем свобо­дой и свободным обществом. Потому что «демократия» это почти техни­ческий термин и нужны какие-то общие критерии, его определяющие.

Мое определение демократии идет от самого важного университета, а именно из советского ГУЛАГа. Когда ты сидишь в камере с русским монархистом, украинским националистом, пятидесятником из Сибири, которо­му не дают обучать своих детей его религии, католическим священником из Литвы, крымским татарином, родителей которого в свое время вместе с тысячами других выселили в Сибирь и который хочет вернуться в Крым, понятно, что у всех этих людей очень разное понимание того, в ка­ком обществе они хотят жить.

На самом деле есть один общий критерий, который объединяет всех нас: мы хотим жить в обществе, где людей не наказывают за свои убеждения. Это то, что я называю экзаменом городской площади. Если вы можете выйти на городскую площадь, высказать оппозиционные взгляды и за это не будете наказаны, значит, вы живете в свободном обществе. Если же бу­дете наказаны, вы живете в обществе страха. Конечно, тут есть много ню­ансов и разных стадий на пути движения к свободному обществу. Сегодня в России мы видим, насколько можно продвинуться вперед и потом отсту­пить немножко назад. Сомнений нет: и в свободном обществе много вся­ких нарушений прав человека. Но если человек имеет возможность выска­зывать свои взгляды и демократическими методами отстаивать их, это­ — свободное общество.

В обществе страха права человека не нарушаются, потому что их просто не существует. В таком обществе четко выделяются три группы людей. Первая — это те, кто верит в существующую идеологию. Вторая группа — это дисси­денты, которые не верят в эту идеологию и высказывают открыто несо­гласие с режимом. И третья группа — так называемые двоемыслящие. Я ут­верждаю, что это самая важная категория, которая во многом определяет ситуацию в стране.

Лично я хорошо помню тот момент, с которого стал лояльным советским двоемыслящим гражданином — в день, когда умер Сталин. Мне было пять лет. Мой отец, убедившись (мы жили в коммунальной квартире), что сосе­ди нас не слышат, объяснил мне и моему старшему брату, которому было семь лет, что умер Сталин и что это был палач, из-за которого погибло много людей. А мы, евреи, были, что называется, на очереди. Напомню, это было сразу после дела врачей и разгрома еврейской культуры, когда была подготовлена акция по выселению на пасху евреев из больших горо­дов, и мой отец, как коммунист и журналист, знал несколько больше, чем многие другие. И он сказал нам, что мы были в страшной опасности, а сей­час, по-видимому, спасены. Поэтому запомните на всю жизнь, сказал он: произошло чудо, но не говорите это никому. Делайте то, что делают все.

На следующий день в детском садике я плакал вместе со всеми детьми, го­ворил вместе со всеми «спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство» и пел «Москва, Пекин ... Сталин и Мао слушают нас». Мы были слишком малы, чтобы понимать происходящее, но я помнил, что произошло чудо, что мы спасены. Вот так я начал свою жизнь лояльного двоемыслящего советского гражданина. И в этом состоянии двоемыслия люди вынуждены были пребывать в течение всей жизни: читать, говорить, го­лосовать в соответствии с тем, что от тебя ожидают. А иная правда — толь­ко для семьи и близких друзей.

В недавно вышедшей на русском языке книге «В защиту демократии»*  мы с моим соавтором приводим связанные с этим примеры из истории стран с разной культурой — Ирана, Ирака, Чехословакии, Северной Кореи. Можно видеть, как состояние двоемыслия переживается одинаково в раз­ных странах, с разными культурами: люди боятся, что если их дети скажут что-то в школе, то родители будут наказаны. Именно чувство глубокого об­легчения от возможности жить без постоянной самоцензуры является, на мой взгляд, тем универсальным чувством, которое объясняет, почему са­мые разные народы с самыми разными культурами выбирают жизнь в ус­ловиях свободы.

Однако как быть с иными странами, где несвобода в силу разных причин укоренилась, стала неотъемлемой от культурной традиции и играет роль фактора внутренней стабильности? Эта точка зрения, как прежде, так и в сегодняшней реальной политике почти всегда побеждает. Потому что очень опасно доверить какому-то там демократическому выбору народа. А вот диктатор, если он свой, наведет, мол, порядок. Мы на Ближнем Вос­токе сейчас платим очень большую цену за то, что думали в свое время, что Арафат наведет у себя порядок.

И все же я считаю, что любой самый лояльный диктатор опаснее самой недружественной демократии, хотя и демократический лидер, и дикта­тор стремятся остаться у власти как можно дольше — такова природа человека. Мы знаем демократических лидеров, в том числе и в моей стране, готовых всю жизнь оставаться у власти. В чем же между ними разни­ца? В том, что демократический лидер зависит от народа: хочет не хо­чет, но он должен отвечать определенным требованиям, чтобы народ голосовал за него. Диктатор же от народа не зависит. Он держит народ под контролем. Для этого используются пропаганда, тайная полиция, армия. Но и этого бывает недостаточно. Любой диктатор, и это доказа­но историей, нуждается во внешнем враге — истинном, либо придуман­ном, чтобы мобилизовать народ на священную борьбу, отвратив его от свободомыслия. Внешний враг сегодня может быть один, завтра — другой. Сегодня какая-то демократия может, так сказать, наслаждаться дру­жественными отношениями с диктатором, но завтра он становится ва­шим врагом.

Наши друзья, например, в Америке не раз оказывались в такой ситуации. Взять хотя бы Саудовскую Аравию. В начале девяностых годов я спраши­вал у западных руководителей, у руководителей Америки: вы только что спасли Саудовскую Аравию от иракского нашествия и даже не попыта­лись поставить ей никаких условий относительно хотя бы частичной де­мократизации общества. Мне отвечали, что в Саудовской Аравии глав­ная проблема не демократия, а стабильность. А через десять лет случи­лось 11 сентября, и 15 из 19 террористов были гражданами Саудовской Аравии. Однако Запад не в состоянии проводить жесткую политику в отношении режима племенной диктатуры, потому что видит в нем прежде всего источник нефти, то есть гарантию своей собственной стабильнос­ти. Даже если этот режим опирается на ваххабизм, который стал сегодня основой идеологии мирового террора.

Но допустим, становится ясно, что где-то диктаторский режим приобре­тает явно агрессивный характер. Что делать? Посылать туда войска? Но Америка послала войска в Ирак и никак оттуда не выберется. А ведь это не единственная диктатура на карте мира, возникшая к тому же исключи­тельно из-за того, что свободный мир ее поддерживал в какой-то период. Режим Хуссейна десять лет строился Западом как щит от фундаменталист­ского Ирана. Заигрывание с Гитлером, со Сталиным и вовсе привело к ми­ровой катастрофе.

Рассуждая на эту тему, надо обратиться к внутренней сути диктаторских режимов, которые держатся благодаря контролю общественного сознания, будучи неустойчивыми сами по себе. Они могут выглядеть мощными, страшными, агрессивными, но их внутренний потенциал слаб, потому что с каждым днем все больше ресурсов нужно тратить на контроль над умами своих граждан. И пока остается хоть один диссидент, он опасен, по­тому что может заразить других.

Когда распался Советский Союз, не было ни одного советолога в мире, который бы это предсказал. Я всегда говорю: были люди, которые это прекрасно знали, — советские диссиденты. Чтобы не быть голословным, напомню о книге моего друга Андрея Амальрика, написанной в 1969 году «Доживет ли Советский Союз до 1984 года?». За эту книгу он провел мно­го лет в тюрьме, в ссылке, потом был выслан из Советского Союза, потом погиб в какой-то очень странной автомобильной катастрофе. В восемьдесят четвертом году, когда я отсидел уже довольно много лет в тюрьме, ко мне в очередной раз пришли кагэбэшники и сказали: вот видишь, уже восемьдесят четвертый год, твоего друга нет в живых, а с Советским Со­юзом ничего не случилось. Через год пришел к власти Горбачев и начал­ся распад Советской империи. Не все в реальности было как в книге, но суть процесса Амальрик уловил правильно. Он сравнивал советский ре­жим с солдатом, который с ружьем стережет пленника — 24 часа в сутки, день за днем. Но в какой-то момент он устанет, выронит ружье и пленник сбежит.

Это то, что в конце концов всегда происходит с диктаторским режимом, если внешний мир его не поддерживает. Потому что внутренних резервов, какими бы они ни были большими, не хватает, чтобы контролировать десятки лет миллионы, а иногда и сотни миллионов людей. Однако, если взять историю Советского Союза, парадокс состоял в том, что ему одновременно нужна была Америка как враг для наращивания военной мощи и для оправдания внешней экспансии и как друг, поскольку нужны были кредиты, снятие ограничений в торговле, в научном обмене и т.д.

Так что диктатура всегда нуждается в свободном мире и в качестве врага, и в качестве друга. Эта ситуация в отношениях диктаторских режи­мов и свободного мира воспроизводится постоянно вопреки простому, казалось бы, принципу: не должны вопросы торговли, экономического, научного, военного сотрудничества быть отделены от вопросов прав че­ловека. Тогда диктаторский режим окажется пе­ред дилеммой: строить отношения со свободным миром либо в качестве друга, либо врага, но никак не в обоих качествах одновременно. При этом, какой бы выбор он ни сделал, его дни будут со­чтены.

К сожалению, даже если руководители стран свободного мира разделяют полностью такой подход, его реализация оказывается очень сложной. Ка­залось бы, что проще: демократия должна начинаться со свободных выбо­ров. Однако это возможно только в свободном обществе. Должны быть созданы институты свободного общества, граждане которого застрахова­ны от давления любых структур в любой форме.

Самый яркий пример пренебрежения этим принципом — недавние парла­ментские выборы в Палестинской автономии, где к власти пришла ради­кальная организация «Хамас». Многие восприняли результаты этих выбо­ров как доказательство того, что в арабском обществе вообще не может быть демократии. Но при этом забывают, что была нарушена логика собы­тий и выборы опередили демократические реформы.

Везде, где я бываю, мне говорят: вот видишь, ты утверждал, Россия может быть частью свободного мира, а сейчас там происходит серьезный откат от демократии. Я отвечаю, что при всем скептицизме надо понимать, что в России произошли колоссальные изменения. Меня, конеч­но же, тоже очень волнует судьба Ходорковского, как и то, что проис­ходит с прессой и так далее. Но надо помнить и то, что это было клас­сическое общество страха, где миллионы людей контролировали с по­мощью ГУЛАГа, где миллионы работали на КГБ и сотни миллионов жили в состоянии двоемыслия. И этой системы больше не существует, хотя, безусловно, есть определенный откат от демократии. Когда во Франции после Французской революции к власти пришел Наполеон и отменил многие из свобод, которые эта революция принесла, означа­ло ли это, что страна была обречена на несвободу? Отнюдь нет. Фран­ция через откаты прошла последовательные ступени к состоянию со­временной демократии.

От каждого из нас зависит, насколько движение к свободе будет последовательно. Как и 25 лет назад, я верю, что и русские, и арабы, и нем­цы, и японцы, и американцы, и евреи хотят и могут жить в условиях свободы.

Дитер Хоних. Площадь Юргена Понто. Франкфурт