Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Верховенство права

Историческая политика

История учит

Гражданское общество

Россия и Европа

Точка Зрения

СМИ и общество

Концепция

К 85-летию М.К. Мамардашвили

Nota bene

№ 68 (2-3) 2015

Джихадизм — новая угроза*

Эмиль Паин, профессор НИУ-ВШЭ, доктор политических наук, главный научный сотрудник РАНХ и ГС

Что такое исламизми как его трактовать?

Авторитетнейший в этом вопросе эксперт, сирийский политический философ Садик Аль-Азм (профессор Дамасского университета и почетный профессор Принстонского университета), выделил несколько важ­нейших признаков исламизма, из которых самым суще­ственным он считает «возрождение понятия исламского джихада (священной войны) в его самых сильных фор­мах»*. С этих позиций уместно в качестве синонима исламизма использовать термин «джихадизм». Среди других характеристик исламизма (джихадизма) сирий­ский эксперт называет следующие:

фундаментализм возвращение к традиционным основам ислама; этот признак также называют салафиз­мом, поскольку салафия означает возвращение к пони­манию ислама в том виде, в котором он существовал при пророке Мухаммеде, точнее, к утраченным канонам некоего золотого века в исламе*;

интегрализм объединение всех сфер жизни обще­ства и государства на религиозных исламских основах. Я бы назвал это признак иначе тоталитаризм, по­скольку он предполагает полное подчинение челове­ческой жизни религии (в данном случае исламской) и, по сути, запрет инакомыслия;

теократизм вытеснение светской власти религи­озным правлением;

теономизм буквально «главенство законов Господа», вытеснение светского права религиозным (шариатом);

терроризм как основное средство достижения политических целей.

Эти оценки Аль-Азма широко цитируются (они представлены во множе­стве справочных изданий по исламизму) и на удивление мало оспаривают­ся в кругу исследователей (разве что уточняются и дополняются). Размежевание между экспертами проявляется в другом в определении характера связи исламизма и исламской религии. Вот по этому вопросу можно выделить как минимум три разные позиции.

1. Исламизм органическая и естественная часть ислама. Такой точки зрения придерживается, например, А. Малашенко. Известный российский исследователь полагает, что «исламский радикализм это часть ислам­ской политической культуры и исламской истории»*. По его мнению, ислам зарождался как политическое учение: Мухаммед был не учителем, а политиком и воином, и он приспосабливал Библию, идеи иудаизма и хри­стианства под политические цели мобилизации арабских племен Аравии в VII веке н.э. Не случайно в различных разделах Корана можно найти обоснование джихада и различного рода военных действий против врагов. Такого же мнения придерживался и другой, не менее именитый специалист по исламу Жиль Кепель. В его известной книге «Джихад» доказывается, что этот концепт ключевой для всего ислама*.

Однако эта точка зрения встречает серьезные возражения, особенно на Западе, базовые ценности которого не допускают определения какой-либо из мировых религий как заведомо агрессивной и радикально политизиро­ванной.

Да и сравнительный исторический анализ не позволяет оценивать ислам как более воинственную или политизированную религию, чем, например, христианство времен крестовых походов, расцвета инквизиции или войн католиков с протестантами.

2. Исламизм искажение ислама как мировой религии. Это самая распро­страненная версия в оценках исламизма (джихадизма), который противопо­ставляется основному ядру исламской религии. Французский политолог Тьерри Вольтон, автор книги-бестселлера «Четвертая мировая война», посвященной исламизму, объясняет: «Необходимо отличать ислам от исла­мизма... Это, если хотите, вырождение ислама, его деградация»*. По­добные утверждения могут быть подкреплены рядом аргументов. Во-пер­вых, исламизм весьма избирательно относится к исламу, вырывая из этого религиозного учения лишь отдельные его фрагменты, прежде всего наибо­лее политизированные, такие как идея джихада. Во-вторых, исламизм явление маргинальное для сообщества мусульман. Он не выражает доминирующие настроения мусульманского населения ни в одной из стран совре­менного мира. Так, по данным французского социолога востоковеда Оливье Руа, исламские радикалы во Франции составляют менее 10  процентов фран­цузских мусульман, исламисты не включены в традиционные квартальные общины, не посещают традиционные мечети и создают свои замкнутые, узкие группы общения*. В-третьих, исламисты, провозглашающие принцип фундаментализма (возращения к основам истинной веры), в действительно­сти порывают с традицией. Прекрасный пример этого представляет собой партия, которая называлась «Нация ислама». Она возникла в тридцатых годах в США, но стала массовой в 19 50 1960-e годы, когда социальные проблемы афроамериканского населения привели к разным выражениям проте­ста, в том числе и в форме массового перехода этой части американцев из протестантизма в ислам. Но какой это был ислам? Малькольм Икс, один из лидеров этой партии, ее лицо в течение одиннадцати лет, начиная с 1952 года, в конце своей карьеры говорил, что программа «Нации ислама» фак­тически к исламу не имела отношения, поскольку в ней были неорганично перемешаны разные идеи, заимствованные из разнообразных религиозных, философских и политических Доктрин*. «Нация ислама» это типичный пример так называемой изобретенной традиции, или новации, которую по тем или иным причинам выдают за традицию.

Аналогичное явление демонстрирует запрещенное в России движение «Исламское государство» (ИГ, ранее именовавшее себя ИГИЛ). Оно, например, воюет с королевским домом Иордании с представителями Хашимитской династии, с наследниками того самого клана Хашим, к кото­рому принадлежал сам Мухаммед и все первые халифы. Как в таком случае можно говорить о верности наследию пророка? ИГ (ИГИЛ) это воплоще­ние самого радикального разрыва исламизма с традиционным исламом. Для него исторически была характерна высокая терпимость не только к разным течениям внутри ислама, но и к другим религиям (напомню о Софии, еврейской жене Мухаммеда, и о том факте, что религиозные иудей­ские культурные памятники в исламском мире сохранились лучше, чем в средневековом христианском). ИГ же не признает в качестве правоверных носителей ислама значительную часть исламских течений (шиитов, алави­тов, ваххабитов, исмаилитов и многих других), называя их «мунафиками» (ложными мусульманами), а не исламское население, презрительно име­нуемое «кяфирами» (неверными), боевики ИГ на контролируемых ими тер­риториях просто истребляют. При захвате города Мосула в июле 2014 года отряды ИГ не только уничтожили тысячи мирных жителей, но и устраива­ли костры из книг, а в феврале 2015-ro они взорвали городскую библиоте­ку, являющуюся памятником исламской культуры и в какой-то мере исламского халифата, поскольку она была создана во времена Османской империи последнего реально действовавшего мирового халифата. Это может показаться удивительным для движения, целью которого является возрождение халифата, но это кажущийся парадокс, он имеет рациональ­ное объяснение: чужое для исламистов не ценность, а символ враждебной культуры. Все это характерно для идеологии тоталитаризма, считающей враждебным любую инаковость. И здесь мы подходим еще к одной версии взаимосвязи исламизма и ислама.

3. Исламизм не религия, а политическая идеология, лишь прикрываю­щаяся религией и эксплуатирующая авторитет ислама для целей массо­вой политической мобилизации. Любопытно, что такой взгляд на исламизм характерен не только для светских политологов и социологов (преимуще­ственно западных), но и для значительной части исламских богословов. Халид Дюран, теолог, профессор богословия из университета Филадель­фии, писал: «Исламизм это тоталитаризм ХХI века. Он появился после фашизма и коммунизма, заимствуя и совершенствуя методы их доминиро­вания»*. Будучи их реинкарнацией, исламизм не является религией, а лишь использует ее облик для собственных политических целей, это популяр­ная ныне точка зрения, которую разделяют многие эксперты и политики, например американский историк Дэниэл ПаЙпс*. А после теракта 11 сен­тября 2001 года эту позицию поддержал и президент США Дж. Буш-млад­ший, объявивший исламистов наследниками «нацистов, фашистов, комму­нистов и других тоталитарных сил ХХ века»*.

Мы еще вернемся к детальному анализу тезиса о тождестве между исла­мизмом и тоталитаризмом. Пока отмечу лишь, что такие отождествления часто сопровождаются радикальным противопоставлением исламизма как политического явления исламу как религии. На мой взгляд, эта анти­теза некорректна и связь между религией и исламизмом в той или иной мере существует. Можно утверждать, что современный ислам, по крайней мере, создал некоторые предпосылки для появления исламизма. В исламе сложился и до сих пор успешно функционирует свод религиозных право­вых норм (шариат), который в ряде слаборазвитых исламских регионов более значим, чем светская система права, и это само по себе создает иллюзию возможности вытеснения светского права религиозным. Ни одна мировая религия не создала специфическую религиозную экономи­ку, а «исламская экономика» появилась (пусть и недавно, лишь в середине ХХ века). Эта экономика не может конкурировать с классической, свет­ской, рыночной, но иллюзию вытеснения светского правления религиоз­ным она укрепляет*.

И все же, на мой взгляд, появление исламизма связано не столько с давней, глубинной исторической природой ислама, сколько с актуальными обстоятельствами современной жизни, так называемых исламских стран, большая часть которых так и не сложились как государства-нации и представляют собой конгломераты недружественных между собой этнических, племен­ных и конфессиональных групп. Относительная стабильность в таких госу­дарствах поддерживалась жестокими диктаторскими режимами (такими как режим Саддама Хусейна в Ираке, Бен-Али в Тунисе или Муаммара Каддафи в Ливии), усилиями армии (как в Пакистане, Индонезии и в современном Египте), а также, во всех случаях, при помощи конструирования образа внешнего врага. Именно этот образ постоянно воспроизводил спрос на идею джихада, с которой связано появление исламизма (джихадизма). Не только исламизм как идейно-политическое движение, но и ислам как религия противостояли появлению политических наций в большинстве исламских государств после обретения ими независимости в ХХ веке*. Ислам в этих странах успешно конкурировал с национализмом, подменяя идею нации идеей исламской уммы (общины). Из крупных исламских госу­дарств лишь в Турции сложилась политическая нация, но произошло это во многом потому, что Мустафа Кемаль (Ататюрк) навязал этот конструкт тур­кам в острейшей борьбе с исламской теократией*. Ататюрк сознательно разрушил институты последнего исламского халифата, возглавляемого на протяжении нескольких веков султанами Османской империи. Кстати, замечу, что одна из центральных идей исламизма, идея возрождения хали­фата, ныне разрушается изнутри тем самым образом врага, который во многом и породил исламизм; таким образом, мировое сообщество сталки­вается сразу с несколькими взаимно непримиримыми течениями исламиз­ма. В 2015 году в Сирии насмерть сражаются между собой, с одной сторо­ны, исламисты шиитского (проиранского) направления и «Хезболла», защищающие сирийского президента Башара аль-Асада, и с другой вою­щие с ним группировки суннитских течений исламизма. Но и последние зачастую вступают в военное противостояние друг с другом. Так, суннит­ская джихадистская организация al Nusra, отколовшаяся от более извест­ной мировой террористической сети al Qaeda, воюет на два фронта как с армией аль-Асада, так и с войсками суннитских же исламистов ИГ. Это данные от хорошо осведомленного источника американского генерала Д. Петрэуса*.

Оценивая представленные версии взаимосвязи ислама и исламизма, я в очередной раз убеждаюсь, что истина как всегда находится где-то между крайними позициями. С одной стороны, джихадизм, разумеется, не являет­ся заурядным и естественным проявлением ислама. Это радикальное политическое течение возникло во многом под влиянием внешних по отноше­нию к исламу образцов и было целенаправленно разогрето политическими антрепренерами. Но все же исламизм не оторван полностью от ислама, именно поэтому он хорошо и умело цепляется за реальные свойства этой религии, особенно в ее нынешнем состоянии. Так или иначе, рассмотрение исламизма одновременно в религиоведческой и в политической перспекти­ве расширяет горизонт понимания сути этого явления и дает больше воз­можностей для прогнозов его эволюции.

Магия тоталитаризма

С каким типом политических движений может быть отождествлен исла­мизм? Этот вопрос стал особенно актуальным еще в конце 1970-x после исламской революции и установления теократической диктатуры в Иране. Тогда для обозначения этого политического режима публицистами был введен в употребление термин «исламофашизм». Однако популяр­ность этого выражения пришлась на более поздние годы. Так, после событий 11 сентября 2001 философ Френсис Фукуяма назвал борьбу с терроризмом «борьбой с исламофашизмом»*. Через четырнадцать лет вооруженное нападение на редакцию журнала «Шарли Эбдо» в Париже (7 января 2015 г.) не только оживило этот термин, но и превратило его в клише, которое заполонило медиапространство разных стран мира. Сегодня понятие «фашизм» совсем затерлось и обесценилось от частого и бессмысленного тиражирования. Его используют во всех случаях, когда хотят оскорбительно обозначить некий политический режим, который по какой-либо причине не нравится тем или иным политическим силам. Между тем это вполне определенное историческое явление, основу кото­рого составляет радикальный этнический национализм, и уже поэтому он не применим к исламизму, появившемуся в обществах донационального типа, в которых национализм не мог играть роль мобилизующего факто­ра*. И как раз в этих условиях возникло естественное стремление оппо­зиционно настроенных к авторитарным режимам интеллектуалов и политтехнологов опереться на другие мобилизационные основания, и прежде всего на ислам.

Тоталитаризм это более адекватное, чем «исламофашизм» определение политической сущности исламизма. Еще в конце 1930-x годов Бернард Льюис, выдающийся востоковед и историк ислама, обратил внимание на то, что идеи Хасана аль-Банны, основателя движения «Братья-мусульмане» и одного из первых теоретиков исламизма, не просто родились одновре­менно с другими тоталитарными идеологиями ХХ века (конец 1920-x годов), но и во многом повторяли их базовые ценности: антизападниче­ство*, антилиберализм, антииндивидуализм.

Всем разновидностям тоталитаризма присущ мистический фатализм в отношении к человеческой истории представление о некой предопреде­ленности судеб мира. Главное же в том, что все ветви тоталитаризма при­знавали необходимость, во-первых, тотального контроля над человеком, во-вторых, «создания нового человека» полноценного (истинного) адеп­та идеи («истинного арийца», «истинного большевика», «истинного мусульманина» и т.п.).

Помимо своей идеологической составляющей, тоталитаризм это еще и политический режим, осуществляющий полный (тотальный) контроль над обществом и человеком. Однако можно ли назвать исламизм политическим режимом? За исключением Ирана, после 1979 года, Исламского эмирата Афганистан (ограниченно признанного государства в период правления талибов, 1996 2001 гг.) и ряда непризнанных территориальных образова­ний (самое большое из которых на сегодняшний день «Исламское госу­дарство»), исламизм нигде не приходил к государственной власти и не устанавливал теократического режима*. В основном речь идет об исла­мистских партиях и движениях, борющихся за власть и создание теокра­тических государств («Братья-мусульмане» в Египте, «Джамаат-и­Ислами» в Пакистане, «Хезболла» в Ливане, ХАМАС в Палестине и др.), поэтому об исламизме в основном можно говорить лишь как о разновидно­сти тоталитарной идеологии.

Теория тоталитаризма до сих пор не разработана, существуют лишь разно­родные концепции этого явления, имеющие множество недостатков с точки зрения требований, предъявляемых к теоретическим построениям. Назову лишь два из них. Во-первых, все эти концепции носят описатель­ный характер, они были созданы для обобщения существовавших эмпири­ческих фактов и плохо приспособлены для прогнозирования. К тому же тот факт, что в классических схемах тоталитаризм рассматривается исключи­тельно как преходящий феномен, как нечто, имеющее более-менее одно­значное начало и конец (например, 1933 1945 гг. для Германии, 1929 1953 гг. для СССР), привело к отсутствию какого-либо внимания к последствиям тоталитарных режимов и идеологий: возможность их рецидивов совершен­но не учитывалась.

Во-вторых, эти концепции односторонне и узко трактовали даже имею­щийся эмпирический материал, связывая тоталитаризм главным образом с репрессиями в обществе. В самой популярной и авторитетной из таких концепций, изложенной Ханной Арендт в ее книге «Истоки тоталитариз­ма» (1951) основное внимание уделено репрессивному государству и беспрецедентному насилию, связанному с холокостом и ГУЛАГом. Х. Арендт даже итальянский фашизм не относила к тоталитаризму в силу его, фашиз­ма, недостаточной репрессивности, хотя сам термин «тоталитаризм» появился в 1920-e годы для характеристики режима Бенито Муссолини. Последний, кстати, и сам активно пропагандировал концепт «тоталитарно­го государства».

Важные уточнения в концепцию тоталитаризма внес Хуан Линц. В своем эссе «Тоталитарные и авторитарные режимы» (1975) он утверждал, что главной чертой тоталитаризма является не террор сам по себе, а стремле­ние государства к тотальному надзору за всеми аспектами жизни людей. Однако эмпирический материал, которым располагал Х. Линц, показывал, что осуществить такой контроль над обществом, который гарантированно не допускает открытого инакомыслия и возникновения оппозиции, было невозможно без широкомасштабного террора. Прошло время, и опыт ряда стран, в том числе и России, дал примеры эффективного подавления оппо­зиции и обеспечения тотального и сервильного единомыслия в обществе без применения массовых репрессий, всего лишь за счет новых информа­ционных технологий, новых форм манипуляции массовым сознанием. Впрочем, и во времена существования классических тоталитарных режи­мов (1920 1950) правление несменяемых в течение десятилетий диктато­ров-вождей было обусловлено не только репрессиями. Как справедливо отмечает Тьерри Вольтон: «Муссолини долго был героем для большинства итальянцев, Гитлеру удалось вовлечь немцев в войну, миллионы советских людей оплакивали смерть Сталина, многие китайцы до сих пор скорбят по Мао...»*. «Культ вождя», граничащий с сакрализацией его фигуры, опи­рался, прежде всего, на массовую фанатичную преданность подданных, на «магию тоталитаризма».

Помимо «культа вождя», важнейшую роль в идеологии и практике тотали­таризма играют массовые надежды, по сути, обожествление некой полити­ческой утопии: «всемирного рейха», «всемирного халифата» или «интер­национального союза пролетариев-коммунистов». Во всех случаях атоми­зированный, неустроенный человек, проигравший социальное соревнова­ние, окрыляется связью с великим вождем и великой идеей, получая возможность почувствовать себя увереннее в качестве части некоего вели­кого сообщества: «белой расы», «исламской уммы», «мирового пролета­риата» и др.

Итак, отдавая себе отчет в том, что теория тоталитаризма несовершенна и не сложилась в полной мере, я полагаю, что именно эта система идей лучше характеризует социально-политическую сущность исламизма, чем другие, имеющиеся ныне. При этом теория тоталитаризма хорошо увязывается с этапами эволюции исламизма.  Как уже отмечалось, исламизм зарождался в 1920 1930-e годы одновременно с другими тоталитарными идеологиями и под их влиянием. Он окреп в постколониальный период середины XX века, заимствуя и в чем-то даже копируя идеи более развитых тоталитарных доктрин. И в дальнейшем связь различных течений тотали­таризма хорошо видна, особенно в периоды кризисов, поскольку именно в это время проявляется спрос на тоталитарную идеологию. Примером этому может служить Иран.

В 1970-x годах форсированная, скачкообразная и крайне непоследователь­ная модернизация шаха Ирана М.Р. Пехлеви (так называемая белая револю­ция) разрушила традиционный уклад жизни в этой стране, не создав пол­ноценный новый; сотни тысяч людей были вытолкнуты из деревни, но при этом не смогли адаптироваться к городской среде. Безудержная коррупция и произвол иранских властей привели к разочарованию не просто во власти шаха, но и в светской власти в целом. Традиционалистская пропаганда, центрами которой стали мечети, давала свою интерпретацию этим пробле­мам, трактуя их как нашествие чуждого для персов западного образа жизни. Реальные проблемы стали предметом эксплуатации исламистов, предлагавших утопический выход тем, кто чувствовал себя сломленным и дезориентированным стремительной и крайне болезненной модернизаци­ей. К аналогичным последствиям в начале 2000-х годов привели форсиро­ванные смены диктаторских режимов в Афганистане, Ираке, Египте и Ливии. Во всех названных случаях исламизм, по оценке Т. Вольтона, экс­плуатируя проблему разрушения традиционных обществ, предлагал соз­дать утопическую всемирную исламскую общину (умму), точно так же как коммунизм предлагал мировой интернационал, а нацизм тысячелетнюю империю.

В конце 1990-x начале 2000-х годов кризис доверия к модернизации, к светской власти и к западному образу жизни затронул значительную часть выходцев из мусульманских стран, поселившихся в странах Европы и Америки. Этому способствовало множество обстоятельств, которые я не имею возможности даже перечислить. Назову лишь некоторые из них.

«Эффект третьего поколения». Элиты развитых стран мира сильно пере­оценивали возможности своих стран в адаптации мигрантов в результате их обвальной, массовой эмиграции в Европу и Америку из регионов с радикально иными культурными нормами, чем у принимающего населения. Они не учли действие закона «третьего поколения», открытого Маркусом Ли Хансеном в 1939 году. Один из выводов этого закона гласит, что в эмигрантских сообществах, плохо адаптировавшихся к новым усло­виям, внуки эмигрантов пытаются «вспомнить» то, что старались забыть их отцы и деды. Третье поколение не стремится во что бы то ни стало осво­ить нормы модерна, а демонстрирует повышенный интерес к традициям родины или религии предков. Неадаптированная личность пытается ком­пенсировать свою неустроенность идеей принадлежности к иной культуре, якобы более развитой и духовной, чем у принимающего сообщества в новых местах обитания. Эта мифология приводит к росту традиционализ­ма, как правило, искусственного, выражающегося в приверженности не к автохтонным, а «изобретенным»

традициям. В среде стихийных неотради­ционалистов находят своих адептов многочисленные группировки рели­гиозных и политических радикалов, в том числе и группы исламистов.

«Дефекты мультикультурализма». Политика «мультикультурализма», а фактически политика поддержки раздельного существования различных общин, создала условия для роста традиционализма в диаспоральных груп­пах и при этом предоставила лидерам территориальных и религиозных общин в странах Европы возможности почти монопольного влияния на эти группы. Такая политика препятствовала интеграции мигрантов в структуру политических наций государств Европы, однако ее негативные последствия не сразу были осознаны. Лишь во второй декаде 2000-х годов политики ведущих европейских стран забили тревогу. В 2011 2012 годы лидеры Германии, Франции и Великобритании выступили с заявлениями, суть кото­рых сводилась к тому, что правительства указанных государств, сохраняя приверженность культурному многообразию, намерены противодейство­вать тем сторонам политики мультикультурализма, которые приводит к эро­зии национальных государств, к их расколу на отдельные этнические и религиозные общины*. Д. Кэмерон в своей речи упомянул авторитетное социологическое исследование, которое показало, что около трети британ­ских мусульман, граждан Соединенного Королевства, не причисляют себя к британскому сообществу, идентифицируя себя со всемирной исламской уммой. Именно эта категория мусульман является питательной средой исла­мистов.

«Конфликт поколений и бунт исламской молодежи». Оба эти явления отчетливо проявились в 1990-x начале 2000-х годов. С одной стороны, в среде исламских богословов стало усиливаться влияние молодых радика­лов-салафитов, которые выступали против традиционных улемов, знатоков исламского закона, предлагая новые, более политизированные трактовки ислама под видом возвращения к его истокам. С другой стороны, в быту молодежь все чаще решалась на протест против традиционной тирании старейшин под легитимным для исламского мира предлогом, объявляя себя носителями «истинного ислама». В мусульманских диаспорах Европы и Америки этот бунт молодежи с начала 2000-х годов стал еще более выра­женным, чем в исламских странах; не случайно из маленькой Бельгии рек­рутировано в 100 раз больше боевиков ИГ, чем из Египта (относительно численности мусульман в этих странах)*.

Нынешняя экспансия исламизма  это своеобразный ответ на глобализа­цию и одновременно вызов глобализации. Это в какой-то мере компенсатор неудачи модернизации-вестернизации на Ближнем Востоке и в ряде других регионов исламского мира. Это ответ на насаждаемые в этих регионах во времена холодной войны западные модели капитализма и советские моде­ли социализма, которые не очень прижились в мусульманских обществах. Подъем исламизма это фактическая демодернизация, деконструкция всевозможных проявлений индивидуализма, тенденций к эмансипации, к верховенству закона. При этом какие-то фрагменты модернизационных тенденций поддерживаются и исламистами, например в Иране. Все это напоминает другие тоталитарные доктрины, включая советскую, которая сочетала стремление к модернизации своей промышленности, и особенно военной сферы, с архаикой в идеологии. Сегодня исламизм это глобаль­ная проблема, но она неодинаково проявляется в разных регионах и стра­нах мира.

Угрозы для России

По данным ряда специальных исследований, Россия входит в десятку стран мира с самым большим количеством террористических актов и в тройку лидеров по числу жертв террора (по данным за 1990 2010 гг.)*. Этот спи­сок открывает Ирак здесь от рук террористов погибли 72 519 человек, в Пакистане 14 150, а в России не намного меньше 13 601 человек. В Афганистане, который занимает четвертую строчку в этом списке, люд­ские потери от терроризма более чем в два раза ниже, чем в России. Здесь основными зонами действия терроризма являются республики Северного Кавказа. Следующую географическую зону по числу потерь представляют российские регионы, граничащие с республиками Северного Кавказа или расположенные недалеко от этой границы, Ставропольский край, Астраханская и Волгоградская области, а также Москва. В нулевые годы во всех случаях, когда исполнители терактов были однозначно идентифициро­ваны, выяснялось, что они связывали свои действия с лозунгами джихада. Развитие джихадизма в России, и прежде всего на Северном Кавказе, про­шло, на мой взгляд, три стадии.

На первой стадии (1990-e гг.) идея джихада была в тени этнического нацио­нализма и сепаратизма основного мобилизационного двигателя терро­ризма на Северном Кавказе, и прежде всего среди чеченских вооруженных формирований. Первые лидеры чеченского сепаратизма, Джохар Дудаев и особенно Аслан Масхадов, активно противодействовали распространению салафизма-исламизма в Чечне, подчеркивая национальный, а не религиоз­ный характер борьбы за государственную независимость Чеченской Республики. Однако постепенно джихадизм вытеснял национализм в каче­стве основы сплочения чеченских боевиков и при Доку Умарове, приняв­шем на себя 17 июня 2006 года обязанности нелегального президента под­польной республики Ичкерия, стал превалирующим. Это было начало ново­го этапа в развитии исламизма в Северокавказском регионе.

Вторая стадия джихада связана с тем, что он стал правящей идеологией «Имарата Кавказ» (полное наименование «Исламское государство Имарат Кавказ»), само­ провозглашенного идейного и территориального образования на Северном Кавказе, признанного террористической организацией в России и США. О его создании объявил Д. Умаров 7 октября 2007 года, провозгласив себя «амиром» (главой) моджахедов Кавказа, «предводителем джихада». На этой стадии исла­мизм в регионе вырвался за пределы Чечни и стал опираться на сетевую организационную структуру, охватывающую все республики Северного Кавказа. Впрочем, такая интернационализация поначалу порождала мно­жество проблем внутри чеченского террористического движения, которое в начале 2000-х доминировало в Северокавказском регионе. Так, в 2010 году несколько полевых командиров чеченского сектора Имарата заявили о выходе из-под присяги Умарову. Однако постепенно интернационализм джихада становился все более привычным. Отчасти это было связано с перемещением зоны активности из Чечни в Дагестан, возглавивший с начала 2000-х годов список регионов России с самым большим количе­ствам терактов и наибольшим числом их жертв. Дагестан исторически был центром ислама на Северном Кавказе, а также самой религиозной республикой региона. В частности, это способствовало укреплению леги­тимности исламизма как доминирующей идеологии террористических отрядов в Дагестане.

После ликвидации Д. Умарова российскими спецслужбами (январь 2014г.), Имарат возглавили дагестанцы Алиасхаб Кебеков (он же Абу Мухаммад Али ад-Дагистани), а после его устранения (апрель 2015 г.) Мухаммад Сулейманов (Абу Усман Гимринский). Однако эти замены не восполнили потери авторитетнейшего Д. Умарова, который по боевым заслугам среди террористов был равен Шамилю Басаеву*, а по искусству конспирации, возможно, Умарову и равных не было. Первый глава «Имарата Кавказ» правил им в условиях подполья семь лет, а его при­емник прожил на этом посту чуть больше года. Так или иначе, Имарат, который уже с 2012 года переживал упадок, после смерти своего основа­теля стал быстро чахнуть и терять авторитет у боевиков. Он постепенно утрачивал и свою роль единой зонтичной структуры для террористиче­ских отрядов в регионе. На это место пришла другая организация неизмеримо более опасная, чем структура, изобретенная Умаровым.

Третья стадия в развитии северокавказского джихадизма связана с тем, что он не только идейно, но и организационно стал составной частью междуна­родного, глобального террористического движения. В июне 2015 года бое­вики, входящие в структурные подразделения «Имарата Кавказ» (вилайаты Дагестан, Нохчийчо Чечня или, иначе говоря, Ичкерия, Галгайче Ингушетия, вилайат Кабарды, Балкарии и Карачая), присягнули лидеру «Исламского государства» Абу-Бакру аль Багдади.

Начался этот процесс раньше. Различные отряды северокавказского джи­хадизма стали заявлять о присяге «Исламскому государству» еще в конце 2014года. Одним из первых, 19 декабря, присягнул лидер дагестанского сектора Абу Мухаммад Кадарский. За ним аналогичные заявления сделали лидеры боевиков Кабардино-Балкарии, затем Ингушетии, и, наконец, 12  июня 2015 года в Интернете появилась запись выступления командира батальона смертников «Рияд ас-Салихийн» амира Хамзата (Аслана Бютукаева), который принес присягу от имени всех боевиков Чечни. На мой взгляд, это не случайность, не эпизод, а закономерная трансформация северокавказского террористического подполья, для которого междуна­родная сеть ИГпредпочтительнее местного самодельного Имарата во многих отношениях.

Авторитет «Исламского государства» в среде мирового исламизма много­кратно превышает авторитет «Имарата Кавказ». Декларируемая цель ИГ создание мирового халифата обладает психологической притягатель­ностью великой тоталитарной утопии. Кроме того, она более легитимна, понятна и масштабна, чем цели Имарата. Боевые успехи ИГ, воюющего сразу на несколько фронтов, привлекают застоявшихся северокавказских моджахедов, особенно на фоне теряющего инициативу Имарата. Не слу­чайно в рядах ИГвоюют уже несколько тысяч (по разным оценкам от 2 до 5 тысяч) российских граждан. Боевые отряды Имарата, всегда действова­ли относительно автономно и дорожили этой автономией. Понятно, что их подчинение заморскому верховному амиру дает полевым командирам больше свободы, чем подчинение местным лидерам «Имарата Кавказ», а также ослабляет проблему межэтнических противоречий, нараставших в Имарате. Национальная гордость сильно мешала чеченцам подчиняться дагестанскому амиру, а дагестанцам чеченскому. Иное дело арабы: с ними не связаны давние исторические предрассудки, накопившиеся между этническими группами Северного Кавказа; напротив, арабы всегда пользовались большим уважением как народ, принесший ислам на Кавказ, и опыт чеченской войны это подтвердил. Хаттаб, самый известный араб­ский полевой командир в чеченской интифаде, с середины 1990-x и до гибели в 2002 году, воспринимался среди джихадистов региона как герой, как исламский Че Гевара.

Какие угрозы для России таит в себе включение северокавказского терро­ристического подполья в сетевую структуру «Исламского государства»?

30 сентября 2015 года Российская Федерация вступила в войну на Ближнем Востоке и объявила о бомбардировке позиций террористической организа­ции «Исламское государство». Правда, почти сразу же в западных медиа появились сообщения о том, что были атакованы вовсе не террористы ИГ, а силы сирийской оппозиции, противостоящие президенту Б. аль-Асаду. Оценка достоверности этой информации не входит в задачу этой статьи. Так или иначе, война «Исламскому государству» Россией объявлена, и теперь лидерам военных группировок, присягнувших ИГ, нужно выполнять священную клятву скорее всего через активизацию террористиче­ской деятельности в России.

На мой взгляд, это может оживить террористическую активность в регио­не, перевесив те факторы, которые подавляли активность террористов. Как известно, она существенно снизилась в 2012 2015 годы в сравнении с предыдущими годами*. Однако этот спад был вызван недолговечными, прехо­дящими обстоятельствами. Вот лишь некоторые из них:

1. Беспрецедентная силовая санация террористических зон в регионе, нача­тая в ходе подготовки к олимпиаде в Сочи-2014  и продолжавшаяся в после­дующие годы, позволила не только выбить верхушку Имарата, но и ликви­дировать многие ключевые фигуры среди полевых командиров. Однако силовые операции федеральных сил имеют и иные последствия. Например, они порождают новых мстителей среди местного северокавказского населе­ния. Пока молодые боеви­ки не обучены и не могут сразу заместить убитых опытных командиров, но опыт дело наживное. Кроме того, возможности силового решения проблем джихадизма ограничены и в других отношениях. У федеральных вооруженных сил резервы не беспре­дельны, особенно ныне, когда они нужны не только на Северном Кавказе, но и в не столь отдаленных от него регионах юга России, граничащих с Украиной, и в Донбассе, а в последнее время и в Сирии.

2. Отток нескольких тысяч молодых радикалов на войну в Сирию, понизил активность боевиков на Северном Кавказе, однако часть таких моджахедов, несомненно, вернется на родину, принеся с собой как боевой опыт, которо­го не хватает местным новобранцам, так и опыт беспрецедентной жестоко­сти, освоенный в рядах ИГ. В случае военных неудач «Исламского госу­дарства» численность возвращающихся из его рядов будет существенной. Более того, вполне вероятно, что в этом случае Северный Кавказ станет зоной транзита и для других солдат джихада, ведь тропы уже проложены и вся логистика переходов в регионе хорошо отлажена, поэтому перекрыть такой транзит будет очень сложно.

3. Временное снижение активности северокавказских террористов было связано с эрозией самой структуры «Имарата Кавказ», ослаблением руко­водства и целевых ориентиров боевых действий. Переход под эгиду ИГ, вероятно, укрепит идейно-организационные основы активности северокавказского джихада. Пропагандистскую поддержку кавказским террористам лидеры ИГ уже оказывают. Еще в 2014 году в Интернете распространялось видеообращение «Исламского государства» с угрозами в адрес президента В. Путина (ему сулили свержение, «падение трона») и с обещанием при­нять участие в «освобождении Чечни и всего Кавказа».

Нарастающий в России экономический кризис представляет собой наи­большую угрозу стабильности в регионе, а также является важнейшим и, возможно, долгосрочным фактором оживления исламизма в регионе. Кризис увеличивает социальное недовольство, которое на Северном Кавказе чаще всего быстро трансформируется в исламистские лозунги. Этот регион зависим от бюджетных дотаций больше других в России и поэтому острее других ощущает их нынешнее сокращение. Здесь же у вла­стей нет той психологической прокладки, которая защищает их на большей части территории России вследствие массовой народной благодарности за присоединение Крыма. Исламисты не радуются возвращению русского Севастополя, они больше замечают недовольство крымских татар; северо­кавказские бизнесмены и чиновники не испытывают особого удовольствия от появления нового субъекта Федерации они знают, что раньше Северный Кавказ был первым в очереди на получение субсидий из феде­рального бюджета, а ныне уступил это место Крыму.

По мощи и масштабности вооруженного исламизма Россия уступает толь­ко Ближнему Востоку. При этом, как я попытался показать, в нашей стране сохраняются и временами даже усиливаются факторы, возбуждающие активность этой враждебной для общественного развития силы.

* * *

Макс Вебер считал расколдовывание мира (Entzauberung der Welt), основ­ным содержанием эпохи модерна и, шире, важнейшей тенденцией в куль­турном развитии человечества. Глобальная экспансия исламизма свиде­тельство обратного процесса, возвращения к магическим, дорациональным формам сознания. Цивилизованное мировое сообщество несет немалую долю ответственности за это. Сегодня оно расплачивается за то, что не берегло достижения модернизации и допустило множество уступок фундаментализму. Однако сон разума не может быть вечным, и, на мой взгляд, ныне западный мир переходит от уступок к наступлению. Практически повсеместно преодолеваются дефекты раздельного существования этниче­ских и религиозных общин; возрождается понимание важности националь­но-гражданской консолидации и включения в этот процесс культурных меньшинств; растет сплоченность политических кругов западных стран по отношению к угрозам исламизма на Ближнем Востоке, да и к другим внеш­ним угрозам.

В России иная ситуация. Ныне можно говорить не только об отдельных уступках традиционализму и фундаментализму, но и о переходе всей куль­турной политики страны на рельсы фундаментализма. Вместе с тем системный кризис России нарастает, и есть вероятность осознания этого если не всем обществом, то хотя бы его элитой, которая, возможно, под­толкнет страну к политической модернизации. Только в этом случае откроется дорога для решения проблемы нейтрализации агрессивного вооруженного исламизма.

Александр Радченко. Композиция. 1918Энрико Кастеллани. Черная поверхность 4. 1964Жан Тэнгли. Мета-механика. 1954Арнальдо Помодоро. Диск. 1983–1984