Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 30 (3) 2004

Психологические соблазны тоталитаризма *

Бруно Беттелхайм

Б.Беттелхайм (1903 – 1990) — всемирно известный психолог и психиатр. Родился в Вене.

После аннексии Австрии, весной 1938 года был арестован и отправлен в концентрационный лагерь Дахау, а затем переведен в Бухенвальд, где находился в течение года. После освобождения эмигрировал в США, где получил звание профессора в университете г. Чикаго. Ряд его работ посвящен проблемам воспитания и образования молодежи. Сборник «Выживание и другие эссе», в который входит публикуемая на русском языке статья, был издан в США в 1980 году. Статья печатается в сокращенном виде.

Американцам трудно понять, как люди, жившие свобод­но, могли поддаться дикта­ту тоталитаризма. Между тем такие режимы весьма искусны в использовании мощных психологических мотивов, кото­рые могут побудить даже бывших противни­ков добровольно принять такой режим.

Чтобы постигнуть сущность психологичес­кой привлекательности тоталитаризма ХХ века, имеет смысл сравнить его с другими известными в истории типами деспотизма. Подобно тоталитарным режимам Сталина, Муссолини, Гитлера или Франко, деспотические системы прошлого не допускали оппозиции: тот, кто боролся с режимом, под­вергался репрессиям. Но в прошлые вре­мена деспот либо не требовал от своих подданных добровольного согласия, внут­реннего приятия его методов, либо не имел возможности принудить их к этому. Предполагалось, что каждый подчиняется тирану, тогда как тиран мало заботился о том, что его подданные думают о нем, пока они держат свои мнения при себе. Какую бы систему шпионажа ни использовал средневековый деспот, она была очень ог­раничена по сравнению, например, с подс­лушивающим устройством. В современных тоталитарных государствах масс-медиа обеспечивают почти неограниченные возможности влияния на мысли каждого чело­века. Кроме того, современная техника об­легчает надзор даже над наиболее приват­ной деятельностью граждан. Это и многое другое позволяет тоталитарной диктатуре допускать, что ее подданные могут думать самостоятельно (сложность современной техники и массовое общество требуют это­го во многих сферах человеческой деятель­ности), но, тем не менее, должны приходить именно к тем убеждениям, которых требу­ет государство.

Таким образом, в то время как в прошлом оппонент все же мог выжить внутри систе­мы, сохраняя определенную независимость в мыслях, а нередко и в действиях, и благо­даря этому не утратить самоуважения, то в тоталитарном государстве сохранить его практически невозможно. Так как любой нонконформист сталкивается при этом с дилеммой: либо он проявит себя как враг и подвергнется преследованиям и даже будет уничтожен, либо ему остается внешне испо­ведовать «веру» в то, что втайне он полностью отвергает и презирает.

Вследствие этого подданный, не склонный к внутреннему принятию тоталитарного общества, начинает обманывать себя, ищет оправданий или предлогов. И поступая так, теряет именно то самоуважение, в котором он отчаянно нуждается для поддержания чувства автономности.

Пример того, как это работало, можно видеть в гитлеровском приветствии. Оно вве­дено было преднамеренно; где бы люди ни встретили друг друга — в публичном или приватном месте, в ресторане, вагоне поез­да, конторе, фабрике или на улице — легко было выявить каждого, кто придерживает­ся старых «демократических» форм приветствия.

...Молодая германская женщина, психолог, вспоминает. В первые годы гитлеровского режима она была еще ребенком. Ее отец, которого она любила и чьи ценности разде­ляла, был решительным противником на­цистского движения. Но она должна была идти в школу, где приходилось клясться в преданности фюреру и отдавать гитлеров­ский салют по много раз в день: при встре­че с одноклассниками, приветствуя учите­лей в начале каждого урока. Некоторое вре­мя она мысленно скрещивала при этом пальцы и убеждала себя, что клятва и салют не имеют значения. Но, делая то, что тре­бовалось для ее самосохранения, она испы­тывала отвращение к себе, и ей станови­лось все труднее сохранять самоуважение. Наконец, она отказалась от мысленных ого­ворок и стала клясться в преданности ре­жиму и салютовать как все.

Некоторые взрослые наблюдатели мучи­тельно сознавали, что в их душе система создает неразрешимые конфликты и что в битве между моральными убеждениями и самосохранением выиграет в конце концов та их сторона, которая хочет выжить; она возьмет верх над моральными принципа­ми. Так, теолог Пауль Тиллих, до того как он покинул Германию в 1933 году, думал, что он никогда не примирится с гитлериз­мом; но, как он писал через много лет, «мое подсознание знало лучше»; он покинул Гер­манию вовремя, чтобы не дать подсозна­нию пересилить свои сознательные убежде­ния.

...Внутренний конфликт, связанный с гит­леровским салютом, пережили многие нем­цы, у которых он находил подсознательное выражение в сновидениях. Расскажу об од­ном из таких снов.

Вскоре после прихода Гитлера к власти не­кий человек, владелец фабрики, видел во сне, что его фабрику посетил Геббельс. «Стоя впереди моих рабочих, я должен был поднять руку в нацистском приветствии. Это заняло у меня полчаса — поднимать ру­ку, сантиметр за сантиметром... Так я стоял с поднятой рукой в моей собственной фаб­рике, как у позорного столба... пока не проснулся».

Ясно, что этот человек, внутренне проти­вившийся нацизму, во сне имел дело с проблемой, которая занимала и его сознание: должен ли он и пойдет ли на компромисс со своими убеждениями, чтобы сохранить фабрику? ...Борьба за поднятие руки «сло­мала мой хребет», — сказал он. В немецком, как и в английском языке выражение «иметь крепкий хребет» означает, что чело­век имеет убеждения и поступает в соответ­ствии с ними. И сновидение показало ему, что только он может сломать свой мораль­ный хребет. Он сам, а не Геббельс, прину­дил себя салютовать, чтобы не обнаружить свой внутренний конфликт с режимом. Тот факт, что режим способен вынуждать лю­дей делать такие вещи, показывает, сколь эффективным было его разрушающее влия­ние.

...И совершенно другими были сновидения у тех, кто активно боролся с системой. Хотя и они были не свободны от беспокойства; некоторым снилось, что они схвачены гес­тапо и подвергаются пыткам, — реальный страх, который входил в их сны. Однако в других сновидениях они успешно побежда­ли нацистов. Но никому не снилось, что он принуждает себя подчиниться врагу, подав­ляя собственные убеждения.

То, что сказано о гитлеровском салюте, от­носится, разумеется, ко всей специфике гитлеровского режима. Непреодолимая си­ла тоталитарной системы основывается именно на ее способности проникать даже в скрытые, приватные области человече­ской деятельности.

Это можно проиллюстрировать примером из жизненного опыта упоминавшейся выше школьницы. Однажды, девочкам ее класса предложили принять участие в переписи населения. Отказ угрожал благополучию ее са­мой и ее семьи, да и предложение казалось вполне безобидным. Но, занимаясь переписью, она должна была спрашивать о деталях жизни одной еврейской семьи и увидела, что ее ненавидят как представителя режима; это обидело ее и вызвало возмущение. Потом она осознала, что это как раз те чувства, которые нужны режиму. А несколько позже поняла, что режим имеет над ней власть и может заставить ее чувствовать то, чего она не хочет. Она стала презирать себя. Конечно, она ненавидела режим, который поставил ее в затруднительное положение, но кончила она тем, что стала ненавидеть саму себя даже больше, чем режим.

…Во многих случаях оппонент тоталитарной системы не мог при этом найти поддержку даже в собственной семье. Ибо очень редко вся семья состояла из неонацистов. А дети в особенности были восприимчивы к индоктринации в школе, в гитлеровских юношеских организациях и т.д. Их уговаривали следить за своими родителями и сообщать властям. Лишь немногие делали это.

Но те дети, чьи родители были антинацистами, попадали в трудноразрешимый конфликт: быть верным родителям или же своим обязанностям перед государством, которое уже внушило им, что их долг разоблачать нелояльных людей. Подобные конфликты лояльности разрывали ребенка буквально на части, и он начинал ненавидеть тех, из-за кого оказался в психологическом тупике.

В большинстве случаев такой ребенок начинал ненавидеть политические взгляды своих родителей, а то и самих родителей, поскольку те создавали для него проблему. Родители же, зная о том давлении, которому подвергается ребенок, старались скрыть от него свое истинное мнение не только из опасения быть выданным властям, но также, чтобы не делать непереносимо трудной жизнь своего ребенка. Так что даже дом и семья не освобождали от притворства; приходилось притворяться и в собственных четырех стенах.

Трудности оппонента режима, с которыми он встречался в отношениях с собственными детьми, распространялись и на его отношения с брачным партнером и с другими родственниками и друзьями. Даже когда оба, и муж, и жена, были оппонентами нацистского государства, каждый из них, имея различный жизненный опыт и разное положение в обществе, возражал в основном только против отдельных свойств системы, считая приемлемыми другие. Они не могли прийти к согласию в вопросе о том, чему именно противиться и как, что можно считать приемлемым и на какой риск имеет смысл идти.

…Такая внутрисемейная политическая оппозиция сама по себе способствовала экстернализации и рационализации конфликтов, не имевших первоначально ничего общего с политикой, таких как конфликты между супружескими парами, между родителями и детьми, между детьми.

…Итак, внешне соблазн тоталитаризма выражается в том, что благодаря ему человек может обрести согласие с людьми своего круга и остальной частью окружающего его мира и перестает быть отверженным (отщепенцем). На внутреннем же, глубинном уровне благодаря такому соблазну у человека появляется возможность восстановить тождество с самим собой, которое находится в опасности, если вынужденные действия человека не согласуются с его чувствами. У некоторых людей в условиях нацистского режима внутреннее напряжение, требующее разрешения от подобных конфликтов, становилось столь сильным, что они доходили до самоубийства. Другие, из-за случайного неосмотрительного поведения, подсознательно мотивированного желанием покончить со всем этим, сдавались гестапо, даже если это означало оказаться в концентрационном лагере.

Многие же бывшие антинацисты просто отказывались от борьбы и примирялись с системой. Не присоединяясь к партии, не принимая всех ее ценностей, они начинали видеть в ней много хорошего, продолжая относиться критически к некоторым аспектам системы. Они приходили к убеждению, что должны жить с ней и в ней ради восстановления согласия в семье и с соседями. А также — и это очень важно, хотя они не всегда признавались в этом даже се­бе, — чтобы не чувствовать над собой посто­янную угрозу со стороны секретной поли­ции, а наоборот, иметь возможность поль­зоваться теми преимуществами, которые тоталитарная система предлагала своим последователям.

...Мы не должны забывать, что до сих пор тоталитарные системы возникали в обще­ствах, характеризующихся сильной иерархической организацией, то есть были патерналистскими. Правитель страны, исполнительная власть, полиция, военнослужащие, учителя и т.д. представляли собой в такой системе мощные отцовские фигуры, или суррогаты суперэго. Суррогаты или за­местители суперэго — это персоны, обле­ченные властью, которые психологически идентифицируются как правило с родителями.

Часто даже в концентрационных лагерях вера в могущество и справедливость такого родителя, а точнее полиции, была столь сильна, что заключенные не хотели верить, что они наказаны несправедливо. Они предпочитали искать вину в самих себе. Желание внутреннего «я» быть любимым суперэго является исключительно силь­ным; и чем слабее становится эго, тем силь­нее это желание. Именно поэтому в тотали­тарной системе наиболее мощными сурро­гатами суперэго являются правители и их представители — короче говоря, сама систе­ма, и человек может приобрести одобре­ние суррогатов суперэго, только следуя вместе с системой.

Истинное же супер-эго, требующее личной ответственности и свободного выбора, оказывается при этом неудобным и даже опас­ным, так как человек редко бывает уверен в правильности своих поступков. Так возникает желание получать указания что делать…

Очень мучительно укрываться в самом себе  и постоянно иметь личное суперэго, критикующее общество, в котором ты вынужден жить. Вообще, это возможно только тогда, когда в распоряжении индивида имеются альтернативные образы суперэго. Это иногда трудно понять американцам, вос­питанным в свободном обществе и имею­щим возможность выбирать его различные образы, даже если они противоречат друг другу — образ пуританина и свободолюбца, человека в сером костюме и ковбоя и т.д. В гитлеровской же Германии все образы су­перэго были совмещены и было чрезвычай­но трудно развить или сохранить сугубо личное суперэго, не соответствующее существующему в обществе.

В самом начале я сказал, что современное тоталитарное общество, в отличие от тира­ний прошлого, требует внутренней уступчивости и полного конформизма во всех сферах жизнедеятельности, даже в наибо­лее приватных ее областях. Сравнительно просто держать язык за зубами. Гораздо труднее это делать, когда индивид, находя­щийся в оппозиции к обществу, вынужден постоянно вести себя так, как будто он на­ходится в согласии с этим обществом.

...Таким образом, мы видим, что привлека­тельность принятия тоталитаризма заключается в перспективе обретения внутренне­го мира, который приходит с разрешением серьезных внутренних конфликтов, а так­же согласия с внешним миром — выражаю­щегося в чувстве безопасности. К нес­частью для личности, которая находилась в оппозиции к тоталитарной системе, этот мир достигался ценой потери автономии, самоуважения и человеческого достоин­ства. Или, как гласит известная истина: это мир, оплаченный ценой смерти души.

Перевела с английского М. Ланда

Фернандо Сцианна. Будапешт. 1990.