Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Берлинский форум

Тема номера

Вызовы и угрозы

Общество и СМИ

Гражданское общество

Точка зрения

Горизонты понимания

Наш анонс

Nota bene

Номер № 76 (1-2) 2019

Люди казенного века


Алексей Макаркин. Люди казенного века. М.: Школа гражданского просвещения, 2019. — 312 с.

В одной из песен Олега Митяева есть слова «Правит нами век казенный», смысл которых выходит за пределы бытового понимания. Для России, например, ХХ век был действительно веком казенным, когда во всех сферах с разной степенью жесткости государство доминировало над обществом, человеком. В этой книге собраны жизнеописания живших в ту пору наших соотечественников — людей очень разных, вовсе нелегендарных, которых судьба нередко ставила перед выбором того или иного пути в часто драматических обстоятельствах. Какими нравственными качествами обладали герои очерков, сохранившие способность поступать по совести? Автор старался избегать мифотворчества и нравоучительных нарративов, предлагая читателям самим оценить поведение персонажей в реальных исторических контекстах.

ВВЕДЕНИЕ

Во все времена люди мечтали о золотом веке, который, как правило, относился ими к прошлым временам. Исключения были — от средневековой мечты о тысячелетнем царстве Божием на земле до коммунистической утопии о всеобщем благоденствии и равенстве без Бога. Но эти исключения подтверждают правило — хорошо было тогда, когда жили наши великие предки. Для последних римлян золотым был II век, времена династии Антонинов, а римляне периода расцвета империи апеллировали к золотому веку республики, Катону и Сципионам. А те, вполне возможно, считали подлинно великими бородатых консулов ранних республиканских времен.

Недавнюю же свою историю люди нередко считают «железным» веком (разумеется, не в археологическом смысле), связанным с многочисленными испытаниями. Такая характеристика ХХ столетия в России на первый взгляд выглядит полностью справедливой. Беспримерные в прежней истории человеческие жертвы — Первая мировая, российские жертвы которой (больше полутора миллионов) оказались несравнимы с кошмаром Второй мировой, на которой, по официальным данным, погибли 27 миллионов. А еще братоубийственная Гражданская война, вслед за которой была еще одна — беспрецедентная война власти против собственных граждан, миллионы казненных, высланных, умерших от голода, который можно было предотвратить.

Сейчас нередко российскую революцию сравнивают с французской, где тоже было немало жестокостей, от казни короля и королевы до расправ над монархически настроенными крестьянами. Но разница состоит в том, что уже термидорианский режим, сменивший якобинскую диктатуру, начал смягчать политику, отменив массовые казни (исключение было сделано для эмигрантов, взятых в плен во время боевых действий на полуострове Киберон), а Наполеон де-факто провозгласил национальное примирение. Реставрация Бурбонов, в свою очередь, не привела к полному реваншу легитимистов. В СССР же сталинский термидор (по терминологии Троцкого) сопровождался не только сохранением, но и ростом террора в полном соответствии с концепцией об усилении классовой борьбы в ходе строительства социализма.

В то же время можно ли назвать весь ХХ век для России железным? Послесталинские периоды истории серьезно отличались друг от друга. Хрущевская десталинизация, брежневское нефтяное благополучие (плюс «раскрепощение» с 1974 года крестьян, которые стали получать паспорта), горбачевская либерализация, переросшая в бурную демократизацию, ельцинский прорыв в демократию с последующим разочарованием. Вспомним и Россию императорскую, в которой постепенно происходили процессы социальной модернизации, но власть трагически запаздывала с политическими переменами. В наше время демонстративного консерватизма такое запаздывание иногда принимается за доблесть, но от этого его последствия не становятся менее печальными.

Скорее прав Олег Митяев, в одной из песен которого есть слова «правит нами век казенный». Казенный — в смысле доминирования государства над человеком, которое может происходить в разных формах, с разной степенью жесткости. Это доминирование временами ослаблялось, порой казалось, что оно ушло в историю, но потом быстро восстанавливалось. Комиссары в кожанках доводили государственный произвол до предела, бюрократы в галстуках его ослабляли. Профессор Александр Валентинович Оболонский в своей книге «Человек и власть: перекрестки российской истории» (М.: Академкнига, 2002) писал о глобальном противостоянии двух взглядов на мир — системоцентризма и персоноцентризма. В системоцентричной шкале индивид либо вообще отсутствует, либо рассматривается как нечто вспомогательное, способное принести большую или меньшую пользу лишь для достижения неких надличностных целей. При персоноцентризме все явления рассматриваются через призму человеческой личности.

Системоцентризм позволяет соединить на первый взгляд несоединимое. Отсюда такой уродливый симбиоз, как «православный сталинизм», когда Христа заменяет государственный интерес. А также попытки создания дихотомии «государственники-антигосударственники», когда в число первых попадают и цари, и красные вожди, большевики делятся на плохих (Троцкий, Бухарин, нередко и Ленин) и хороших (Сталин, Молотов и их соратники, вплоть до Берии), а либералы соседствуют с террористами. Если развить метафору из солженицынского романа «В круге первом», то можно сказать, что людоед мимикрирует под волкодава. Такому подходу свойственно не только презрение к историческим реалиям, но и забвение нравственных ценностей, которые укоренены в российской историографии со времен карамзинской «Истории государства Российского». Понятно желание немалого числа людей после распада СССР и в условиях дискомфортной для них глобализации найти опору в мифах, в том числе тоталитарных, но это понимание не должно превращаться в их оправдание.

Как и многие гуманитарии моего поколения, я еще со студенческих лет в дихотомии «красные–белые» выбирал белых — помню, как на фото-выставке, посвященной Первой мировой войне, вглядывался в портреты расстрелянных и выживших генералов и офицеров. Тогда же впервые увидел фотографию погибшего на Первой мировой князя Олега Константиновича, о котором тогда вообще не было никакой доступной информации. Сейчас некоторые фотографии стоят в комнате, где я пишу эти строки. И князь Олег, и расстрелянные красными в 1918-м генералы Рузский и Радко-Дмитриев, и умерший во время голодовки в тюрьме в 1921-м генерал Клембовский, и генерал Шуваев, скромный и честный военный министр времен Первой мировой, преподававший затем в советской военной школе и казненный в 1937-м в возрасте 83 лет, и другие.

Постепенно романтика стала уходить, заменяясь пониманием большей, чем казалось, сложности процессов того времени, восприятием
Гражданской войны прежде всего как трагедии. И в этой книге немало биографий людей, участвовавших в ней с красной стороны или обязанных своими карьерами революции, открывшей многие социальные лифты. Но основной подход — белый террор плох, но красный хуже — остался у меня прежним. Конкретные преступления, совершенные белыми, нельзя равнять с целенаправленной политикой по ликвидации целых сословий, которая была смыслом красного террора.

Сказанное не означает, что правы те, кто проклинает весь советский период российской истории. Системоцентричный «казенный век» ломал судьбы одних людей и давал шанс другим — причем среди и тех и других были и талантливые, и бездарные, и герои, и мерзавцы. Была уничтожена среда, в которой были возможны свободные интеллектуальные дискуссии; из страны вытолкнули Сикорского, Зворыкина, Ипатьева, но на смену им приходили не только идеологизированные бездарности, но и молодые люди, ставшие гордостью отечественной науки.

В Великой войне для общей победы объединились и православные, и атеисты, и коммунисты, и несогласные с ними. Объединились временно: после войны надежды многих крестьян на избавление от колхозов и интеллигентов на либерализацию режима не оправдались, наоборот, началось очередное закручивание гаек. А было немало людей, которые не верили в возможность перемен, но все равно шли на войну, потому что противником было зло абсолютное, более страшное, чем сталинский режим — при всех общих признаках советского и немецкого тоталитаризма. Во-первых, потому что Гитлер не предусматривал сохранения России как независимого государства — ставка делалась на уничтожение значительной части населения и колонизацию территории (не случайно, что для него было неприемлемым создание любого, даже самого лояльного, российского правительства). Во-вторых, при всей своей бесчеловечности сталинский режим не предусматривал полного физического уничтожения целых групп населения: дворянство, купечество, зажиточное крестьянство уничтожались как сословия, гибли многие люди, но дети получали шанс не только выжить, но и, если повезет, устроить свою жизнь.

Политика Гитлера была совершенно иной: если евреи были обречены на гибель, то русские — на резкое сокращение численности и полное бесправие для оставшихся в живых. Гиммлер считал, что «ненемецкие народы востока» необязательно учить читать, достаточно уметь расписаться, считать до пятисот и слушаться немцев. Неудивительно, что украинские национальные деятели, мечтавшие при помощи немцев воссоздать свое государство, были отправлены в Бабий Яр через несколько месяцев после уничтожения евреев.

Но есть еще один вопрос, самый, пожалуй, непростой. Верен ли известный афоризм, что «война все спишет», что участие в войне оправдывает преступления, которые совершал человек. Это ключевой аргумент в оправдании Сталина. Думается, что аргумент глубоко ложный, так как никакие заслуги не могут сделать бывшее небывшим, не способны воскресить погубленных людей. И еще — в истории церкви был эпизод, когда в Х веке византийский император Никифор Фока попросил Константинопольского патриарха причислить к лику святых всех воинов, погибших на войне против мусульман, чтобы поднять боевой дух армии. Патриарх ответил отказом: он понимал, что среди солдат и командиров были разные люди и прославлять всех было бы неверно. Этот пример может быть актуален и для современной России — только речь идет не о церковной канонизации (Сталина считают святым только внецерковные маргиналы), а о гражданском прославлении в качестве национального героя.

Примечательно, что в советском обществе было немало случаев, когда радикалы, стремившиеся разрушить весь мир насилья (и объективно создававшие новый, намного более жестокий), эволюционировали к умеренности, пересматривали свои взгляды. Легче всего цитировать одиозные высказывания Бухарина, обосновывавшие уничтожение своих соотечественников, но нельзя забывать его выступлений за более умеренный курс перед коллективизацией спустя десятилетие после красного террора. Недоучившийся студент Сырцов, бывший одним из организаторов кровавого «расказачивания», затем стал прагматичным управленцем. Каминский, тоже ушедший в революцию со студенческой скамьи и в жестоком якобинском стиле управлявший Тульской губернией в годы Гражданской войны, в 1930-е годы заслужил уважение ученых на посту наркома здравоохранения. К Сталину это не относится — он если уменьшал обороты машины террора, то временно, из тактических соображений, а затем возвращался к «душегубству» (говоря словами Мандельштама).

Это к вопросу о том, что между системоцентризмом и персоноцентризмом не всегда есть четкая грань, даже в судьбах конкретных людей. Не стоит также делать поспешные выводы и создавать то светлые, то ужасающие легенды. Такое уже было многократно — и разрушение светлых образов приводило к «иконоборчеству» (вспомним посмертные судьбы того же Бухарина, которого в перестройку даже сравнивали с Христом, или маршала Тухачевского). И наоборот, зловещая легенда ведет к эффекту запретного плода: после того как в течение десятилетий замалчивался вклад Берии в атомный проект, публицисты стали делать из него безупречного государственного деятеля, забывая о многочисленных преступлениях, которые совершал маршал с Лубянки.

В этой книге делается попытка избежать мифотворчества, апологетических нарративов и показать, как даже в системоцентричном мире люди оставались людьми, как они принимали решения, как думали и сомневались. В ней представлены 28 биографий россиян, живших в ХХ веке, — через призму их судеб хотелось порассуждать о вопросах, не только важных для истории, но и актуальных для современных россиян. Мне хотелось бы выйти за рамки сугубо биографического жанра, особенно распространенного в конце 1980-х — начале 1990-х годов. Тогда существовал огромный запрос на любые факты о людях, чьи судьбы замалчивались в течение десятилетий. Сейчас произошло насыщение, и простой рассказ о судьбах вряд ли отвечал бы задаче автора. «В истории мы узнаем больше фактов и меньше понимаем смысл явлений», — писал Ключевский, поэтому хотелось бы поговорить о смыслах. Для этого в начале каждого очерка ставится проблема, а потом делается попытка ее анализа на основе конкретной человеческой судьбы. В том числе поэтому отдельные аспекты биографий героев рассмотрены подробно, а другие лишь обозначены пунктиром.

Среди персонажей книги нет хрестоматийных фигур, присутствующих в школьных учебниках. О них не только многое известно, но и многое написано в последние десятилетия, сказать что-то новое для требовательной читательской аудитории непросто. Меня больше интересуют люди, условно говоря, второго ряда, о которых отечественный читатель знает куда меньше. Поэтому герои книги — не Столыпин, а Кривошеин, не патриарх Тихон, а митрополит Петр, не Каппель, а Войцеховский, не Сахаров, а Григоренко. Надеюсь, что книга хотя бы частично сыграет просветительскую роль, познакомив читателей с интересными людьми. Смыслы смыслами, а принципа, что люди любят читать о людях, как минимум со времен Плутарха никто не отменял. Насколько удалось выдержать фактологический баланс, понять мотивации героев, судить читателям.

Мне хотелось быть объективным, насколько это возможно для человека со своими симпатиями и антипатиями. Писать полностью без гнева и пристрастия не удавалось даже Тациту, провозгласившему этот принцип. Но я старался анализировать всю совокупность известных мне фактов. В начале 1920-х годов была интересная дискуссия в переписке политика Ираклия Церетели (одного из героев этой книги) и историка Бориса Николаевского о том, можно ли исследовать проблему масонства в условиях масонофобии как большевиков (правивших в России), так и реакционеров (активных в эмиграции). Никто из участников переписки не был масоном, но Церетели как политик был предельно осторожен, не желая давать аргументы оппонентам, а Николаевский отстаивал право историка на свободное исследование даже «неудобных» вопросов. При работе над этой книгой я исходил из логики Николаевского, открывающей большее пространство свободы для автора.

При подготовке списка персонажей использовался алфавитный принцип — по одной персоналии на каждую букву, исключая те, на которые либо нет имен и фамилий, либо их немного, и приходилось бы заниматься «натяжками», чтобы соблюсти формальное представительство. Как правило, я ориентировался на первую букву фамилий, кроме случаев с монашествующими и представителем дома Романовых — в этих случаях приоритет отдается первым буквам имен (что соответствует и энциклопедическим правилам).

Понятно, что выбор в таком случае — как и во многих других — является субъективным, выражающим авторский интерес к той или иной персоне. Нехватки «кандидатов» для жизнеописаний не было — напротив, в ряде случаев приходилось делать непростой выбор. Например, буква «В» — был большой соблазн рассказать яркую биографию Александра Абрамовича Виленкина, юриста, солдата (полный георгиевский кавалер!), из-за своего еврейства долго не производившегося в офицеры, заговорщика. Но все же возобладал суровый образ генерала Войцеховского, выведшего белую армию из Сибири. Главным аргументом стало то, что о Виленкине уже писал Борис Акунин, в том числе выведя его под именем Льва Миркина в последнем романе фандоринского цикла «Не прощаюсь» (и, кстати, даровав литературному герою более счастливую смерть, чем была суждена Виленкину). Таких вариантов было много — из биографий людей, о которых хотелось бы написать, можно было бы составить еще одну книгу.

Все герои книги — мужчины, что связано с «мужским» характером ХХ века для страны. Если бы женщины играли более значительную роль в принятии политически и общественно значимых решений, то, быть может, и жертв было бы меньше. Но пересмотреть историю невозможно. В книге представлены биографии людей политики и войны, науки и религии. В ней нет поэтов и писателей, артистов и художников. Это сделано сознательно — хотелось уйти от безразмерности, сделать книгу более цельной, более «политичной». Все же ее автор хотя и историк по образованию, но политолог по профессии.

«Жизнь учит лишь тех, кто ее изучает» — эти слова Ключевского были актуальны для его времени, которому было свойственно куда больше оптимизма, чем нашему. Тем более они важны для современных людей, у которых рациональное знание, умение рассуждать, вести диалог нередко заменяется эмоциями и желанием присоединиться к большинству, быть в мейнстриме. Поэтому особенно значим опыт «казенного века», история произвола людей власти и способности других людей сохранять чувство собственного достоинства в самых трудных ситуациях.

Автор благодарен Елене Михайловне Немировской и Юрию Петровичу Сенокосову, основателям и руководителям московской Школы гражданского просвещения, за возможность в течение многих лет выступать на семинарах школы и за издание этой книги. Борису Игоревичу Макаренко и Сергею Анатольевичу Никольскому — за любезное согласие стать ее рецензентами. Хочу сказать доброе слово о своих учителях в области истории и политической науки — это Юрий Николаевич Афанасьев, Наталья Ивановна Басовская, Игорь Михайлович Бунин, Герман Германович Дилигенский, Алексей Юрьевич Зудин, Борис Семенович Илизаров, Аркадий Иванович Комиссаренко, Сергей Михайлович Каштанов, Кирилл Георгиевич Холодковский, Корнелий Федорович Шацилло. Когда-то Корнелий Федорович призывал меня «воспарить» над фактами — надеюсь, в этой книге мне удалось это сделать.

Джорджо де Кирико. Загадка дня. 1914