Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Берлинский форум

Тема номера

Дискуссия

Точка зрения

Гражданское общество

In Memoriam

In Memoriam

Номер № 78 (1) 2020

Нужен ли гуманизм в постчеловеческом мире?

Дмитрий Горин, доктор философских наук

Современная культура совершает явный разворот от рационального к чувственному, от значения к присутствию, от слов к телу. Сущность человека традиционно определялась в контексте подчинения телесного сначала духовному, а с XVIII века — рациональному. Но уже в XIX веке, когда интеллектуалы начали сводить счеты с разумом, баланс рационального и телесного явно смещается в пользу последнего. Социальные и гуманитарные науки исследуют спонтанность поведения, невербальный язык тела или символические структуры, занявшие в топике Жака Лакана место бессознательного. Работу довершили технократы, противопоставившие отделенной от духа и разума человеческой телесности технологические возможности ее «усовершенствования». Результат очевиден. Мода на трансформацию тела (пластические операции, пирсинг, вживление металла и силикона — пожалуй, самые безобидные формы такой трансформации) — не просто следствие желания подчеркнуть свою индивидуальность (индивидуальность в таких трансформациях несложно и потерять). Попытки «усовершенствовать» человеческую природу или укротить ее техническими или медицинскими средствами всё чаще представляют собой не вполне осознаваемое проявление утраты человеком своего центрального положения в картине мира. Идею антропотехнической гибридности развивает французский социолог Бруно Латур, рассматривая в качестве новых субъектов не человека, а такие гибриды, как, например, «человек-телефон» или «человек-автомобиль»*. Современное искусство увлечено не столько человеком, сколько продуктами его интеграции с техникой, животным миром, внеземными или хтоническими силами. Симпатичные и ужасные монстры, оборотни и суперлюди стали главными персонажами популярных фильмов и любимыми детскими игрушками. Человек вытесняется даже из сферы творчества и образования, где совершенствующиеся алгоритмы берут на себя роль художника, композитора, писателя и преподавателя. Утрачивая идентичность, человек оказывается в постчеловеческом мире.

Свидетельством утраты человеком центрального места в картине мира являются изменения в переживании времени. Линейные цепочки, позволяющие осмысливать происходящее в контексте причинно-следственной логики, рационализирующей взаимосвязи прошлого, настоящего и будущего, вытесняются иными представлениями о времени. Время в современной культуре переживается как неоднородное, прерывистое и обратимое, что напоминает черты культуры Средневековья, когда таинственные «разломы» во времени служили своеобразными «окнами» в иные нечеловеческие пространства — небесные или хтонические. Эти представления угадываются в современных способах подачи новостей и в особенностях открытия информации современными медиа. Новости, с которыми человеку трудно скорреспондироваться, разрушают способность понимать смысл, причины и цели происходящего. Современное манипулирование возможно именно вследствие углубляющегося разрыва между личными усилиями и новостным потоком событий. Как писал Джордж Франкл, «вместо того чтобы рассматривать отношения между людьми как личностные, их деперсонализируют, превращая во внешние, объективные события, подлежащие манипулированию». И далее: «Потребность человека иметь внутренний образ внешнего мира, чтобы понимать причины и цели происходящих вокруг событий, оказывается вытесненной массой информации, которую невозможно объединить в одну концепцию». В результате «самая важная часть нашего интеллекта, а именно его синтезирующая способность, подавляется и ставится под подозрение»*. Если человек утрачивает способность самостоятельно строить собственные временные цепочки, то подрывается и его способность продуцировать свои личные проекты. Поэтому столь значимой стратегией противостояния названным тенденциям в европейских обществах стала идея солидарности и коммуникативной рациональности (Ю. Хабермас), позволяющая укоренить информационные потоки в жизненных мирах и вернуть человеку утраченное положение «меры всех вещей».

На постсоветском пространстве эти тенденции обретают свой колорит. Развитие европейской культуры в последние пять столетий проходило под знаком гуманизма, анропоцентризма и индивидуализма. Одним из первых и наиболее ярких примеров новоевропейской гуманистической антропологии является антропология Пико делла Мирандолы. Он полагал, что человек создан без определенного образа для того, чтобы он сам, руководствуясь своей свободной волей, определил самого себя и осветил смыслом свою жизнь. Однако доминирующие в России ментальные тенденции устойчиво отделяли духовное от индивидуального. Неразвитость института частной собственности также тормозила обретение человеком права на самого себя, свою самостоятельность и автономность. Поэтому в ХХ веке советская антропология изначально была социоцентричной. Проблема соотношения в человеке социального и природного еще на заре советского проекта была решена в пользу принципиального «улучшения» человеческой природы на основе ее радикальной социализации. Постчеловеческая перспектива открывается в России напрямую из традиционного социоцентризма, минуя устойчивый опыт модерна с характерными для него гуманизмом, антропоцентризмом и индивидуализмом.

Советская технократическая утопия реанимировала феномен коллективной телесности, давая человеку новую надежду на коллективное спасение (можно вспомнить придуманный Владимиром Маяковским хрестоматийный образ большевистской партии как «миллионнопалого» тела, противопоставленного жалкой «Единице»). Коллективная телесность представляет собой весьма интересный феномен, который, конечно, не является феноменом исключительно советской культуры. Он продуцируется, например, в традиционных культурах. Однако особенность культуры России состоит в том, что она не просто сохраняет, а с новой силой воспроизводит феномен коллективной телесности в технократических перспективах. Его новый техногенный характер был зафиксирован еще в романе Евгения Замятина «Мы», написанном в 1921 году, но опубликованном на родине писателя почти семьдесят лет спустя. Надежды на коллективное спасение и «абсолютно точное решение задачи счастья» для «единого, миллионнорукого тела»* связываются теперь с математическим расчетом и технократическими иллюзиями. В этой перспективе слабость «Я», растворяющегося в коллективном «мы», парализует личностные силы и лишает общество тех механизмов, которые защищали бы от рецидивов тоталитарных идентичностей.

Социоцентризм, соединенный с отрицанием ценности индивидуальной жизни, становится особенно опасен в условиях развития информационных технологий. В 1926 году советский писатель Сигизмунд Кржижановский в повести «Клуб убийц букв» воспроизводит характерные последствия перехода от «буквенного» к «эфирному». Название повести указывает на недоверие к письменной традиции, на смену которой приходят «эфирные» потоки, которые «выветривают» остатки индивидуального сознания. Герою повести приходит идея социализации психики путем облучения ее «управляемым потоком эфира» («отчего, черт побери, не вывернуть все наши in в ex»*). Эта идея осуществляется благодаря открытию «виброфагов» — особого вида «паразитирующих на мозге микроорганизмов», которые лишают организм любых проявлений индивидуальности, сохраняя лишь «мускульную систему» — чистую телесность, подчиненную единому центру управления. Из соединения действия «виброфагов» с «управляемым потоком эфира» получается некий коллективный монстр, в своих главных чертах напоминающий идеал советского общества как единого многомиллионного тела, направляемого волей его создателя и вдохновителя. Если отсутствует устойчивая ценность личности, то техника и технологии не освобождают человека, а делают его еще более уязвимым.

В российских консервативных дискурсах утрата гармонии человеческого духа часто связывается с гуманизмом, который действительно способствовал развитию науки и технологий. Ценность автономной личности, ее прав и свобод также подвергается критике в стремлениях обосновать выход из современного кризиса в утопической идиллии прошлого. Критики гуманизма выводят его из герметико-гностической традиции, каббалы и неоплатонизма, которые получили широкое распространение во второй половине XV века. Это дает им основания рассматривать гуманизм как «своего рода религиозную альтернативу христианству» и источник не просто секуляризации, а «дехристианизации» европейской ментальности и ее базовых идеалов*. Действительно, философия и искусство Ренессанса стали проявлением разнообразных влияний, в том числе герметизма, гностицизма, каббалы и неоплатонизма. Однако это не дает основания для противопоставления гуманизма и христианства. Напротив, гуманизм появляется и развивается именно в русле христианского мышления, имеющего явно выраженное личностное начало.

 Усилия, предпринимавшиеся российскими антизападниками в попытках избежать модерна и постулировать для России «особый путь», не могли создать предпосылки защиты человека перед вызовами технократизма и современного ментального кризиса. Появившийся на заре европейского модерна гуманизм в современной Европе является той основой, которая позволяет отстаивать ценность личности и поддерживать развитые структуры гражданского общества, основанные на культуре диалога и терпимости к иным системам убеждения. Уже эти черты западного модерна сами по себе являются защитными механизмами от тотальной увлеченности любыми, пусть и самыми красивыми иллюзиями. В культуре России слишком сильны традиции, отрывающие духовное от индивидуального и помещающие дух в коллективную телесность. Без освобождения человеческого духа от коллективистских иллюзий сложно представить себе основания духовности в дифференцирующемся обществе. «Кентавричность» культуры России сама рождает своих монстров, и далеко не лучшие голливудские образы, попадая в постсоветскую Россию, ложатся на хорошо подготовленную почву.

В современных условиях отказ от гуманизма, от ценности личности и защиты ее индивидуальности не решает, а еще более усугубляет проблему. Человек всегда существовал, расширяя свое жизненное пространство и переопределяя свою собственную сущность в постоянно открывающихся новых перспективах. Решение проблем, стоявших перед человечеством, никогда не было успешным, если оно основывалось на движении назад. Традиции гуманизма, черпающие свои идеалы в европейском Ренессансе, оказываются не ступенью к постчеловеческому миру, а тем основанием, которое позволяло удерживать ценность человека в любых условиях. Клод Леви-Стросс писал, что гуманизм за последние пять столетий был открыт трижды. Первое открытие утвердило антропоцентризм и веру в безграничные возможности человека, второе — многообразие проявления человеческой культуры, третье — универсализм специфически человеческого. Если нам все-таки предстоит схватка (пусть и воображаемая) с безликими алгоритмами и технократическими монстрами, то отстоять свою человечность в этой схватке мы сможем, основываясь не на отказе от гуманизма, а на новом его прочтении. 

Фрагмент экспозиции «Александр Маккуин. Дикая красота». 2011