Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Верховенство права

Историческая политика

История учит

Гражданское общество

Россия и Европа

Точка Зрения

СМИ и общество

Концепция

К 85-летию М.К. Мамардашвили

Nota bene

№ 68 (2-3) 2015

Отношение к истории в Германии и Франции*

Ютта Шеррер, историк, Германия

Франция

Вырастающие из семантического контекста и филосо­фии немецкого языка понятия преодоления и проработ­ки прошлого во Франции совершенно неизвестны. Концепт исторической политики сюда тоже до сих пор не проник. Напротив, отношение к прошлому здесь тесно связано с проблематикой памяти и «работой памяти» travail de тетirе); Определяющим событием здесь стало появление в 1978 году статьи историка Пьера Нора о «коллективной памяти». Так же как и в случае общего определения памяти, для Нора важно то, что историки могут извлечь из нее пользу, отмечая и описывая все те формы присутствия прошлого и политизированного подхода к истории, которые до сих пор не подверглись критическому анализу в историографии. Большой успех публикации под редакцией Нора сборников «Места памяти» («Lieux de Memoire») (1984 1992)*, в которой памятные места трактовались как символы национальной идентичности, придал новый импульс исследованию проблематики памяти. В общественном дискурсе сначала использовалось только понятие «политика памятb» (роlitiqие de la Memoire; а также намного реже «управление прошлым» (gestion dи раssе). В 1990-x появилось понятие «долг памяти» (devoir de Memoire), которое сначала использовалось применительно к депортации и геноциду французских (и других европейских) евреев и на котором настаивали союзы бывших жертв депортации. Между тем моральный и нормативный долг памяти имеет отношение также и к другим категориям жертв.

Проблематике памяти посвящено необозримое море литературы, размеры которой можно сравнить только с объемом теоретико-методических и концептуальных статей о политике прошлого, исторической политике и культуре памяти в Германии. Однако даже с учетом того, что «политику памяти» (Politik mit der Еriппеrипg) часто весьма трудно отличить от «исторической политики» (Politik mit der Geschichte) и от «политики прошлого» (Politik der Vergangenheit), французская «политика памяти» имеет совсем иные корни, нежели немецкие политика прошлого и историческая политика, не говоря уже о том, что они весьма различны по своим целям. Ниже я опишу неко­торые важнейшие этапы формирования французской политики памяти и долга памяти. Кстати, отмечу, что современная французская история и историография морально-нормативной формуле «долг памяти» предпочи­тает выражение «политическое значение прошлого» (иsаgе роlitiqие dи рasse, иногда во множественном числе иsаgеs роlitiqиеs dи passe) *.

Капитуляция 1940 года и последующая немецкая оккупация страны, продол­жавшаяся вплоть до лета 1944-гo, разрушили единство французской нации. После окончания оккупации надо было создавать новую основу националь­ного единства, и различные политические силы принялись разрабатывать способы преодоления возникшей ситуации. Необходимо было ликвидиро­вать возникшие в обществе противоречия, опираясь на идею некой скреп­ляющей нацию идентичности. Ключевую роль в этом сыграло Сопротивле­ние, идеологическое использование которого было в особенности выгодно голлистам и коммунистам, обладавшим в послевоенной Франции большим влиянием. Хотя в идеологическом плане эти политические силы имели мало общего, для тех и других история и память значили очень много. В обеих партиях Сопротивление трактовалось как вооруженная национально-освобо­дительная борьба. Каждая из них считала, что она не только представляет определенные политические интересы, но и образует некую общность, кото­рая строится и легитимируется на основе объединяющей ее членов интерпретации истории. Де Голль и его сторонники обращались к тому большин­ству французского населения, которое не участвовало в Сопротивлении, но и не сотрудничало с немцами. В голлистской модели внешнее, за пределами Франции, но также и внутреннее, то есть внутри страны, сопротивление было в первую очередь продолжением войны, пусть и нетрадиционными средствами. При этом господствующая интерпретация Сопротивления гол­листами ставила в центр не образ отдельного борца, а нацию в целом, что обеспечило позитивное восприятие движения широкими массами населения независимо от политической ориентации. Эта голлистская интерпретация Сопротивления не в последнюю очередь под контролем государственной машины в 1950 1960-x годах стала господствующей. Акцентирование воен­но-патриотических аспектов Сопротивления, кроме всего прочего, несло в себе определенный реабилитирующий момент: ответственность за режим Виши ложилась лишь на сравнительно немногих людей, а большинство населения Франции освобождалось от подозрений в пассивной лояльности режиму Виши или даже его поддержке.

От де Голля до Миттерана история выполняла целебную и педагогическую функции. Обсуждались только те аспекты прошлого, которые казались полезными для нации. Де Голль с особой настойчивостью возвеличивал нацию как раз в то время, когда Франция всего за несколько лет потеряла свою огромную колониальную империю. Наследовавший де Голлю Жорж Помпиду на фоне страхов, которые овладевали людьми в периоды войн в Индокитае и Алжире, напротив, призывал «забыть об этих ранах, разде­ляющих французов, из уважения к Франции». Миттеран же воспринимался как «верный и доблестный наследник» Французской революции, двухсот­летие которой он пышно отпраздновал, обойдя спорные вопросы о револю­ционной диктатуре и насилии, в отношении которых французы до сих пор расходятся во мнениях. Революция, по Миттерану, олицетворяла только права человека.

Свою непосредственную близость к истории французские президенты охот­но подтверждают эффектными выходами на публику. Так, в день своего вступления в должность президента Франции (21 мая 1981 года) Франсуа Миттеран посетил Пантеон, чтобы продемонстрировать тесную связь с «великими людьми нации». Связь с историей должна была продемонстриро­вать и состоявшаяся в 1984 году на полях битвы при Вердене (1918) встреча французского президента с канцлером ФРГ Гельмутом Колем, которые про­тянули друг другу руку над могилами 800 тысяч павших здесь французских и немецких солдат в знак примирения бывших «заклятых врагов» (это очень напоминает ситуацию с преклонением колен Вилли Брандтом перед мемо­риалом еврейского гетто в Варшаве «ради наступления мира»). Сцена в Вердене вошла в новый немецко-французский учебник истории, появивший­ся в рамках совместной историко-политической инициативы обеих стран.

Единственный президент Пятой республики, для которого прошлое было грузом, от которого следовало освободиться, это Валери Жискар д'Эстен. Он, в частности, отменил в 1975 году торжественное празднова­ние 8 мая (в свою очередь, Миттеран отменил это решение Жискара д'Эстена сразу после своего избрания в 1981-м). В своем новогоднем телеобращении в 1977 году Жискар д'Эстен призвал французов не поддаваться «ревматическим болям истории».

Если де Голль и Миттеран полагали, что республика не несет никакой ответственности за преступления, совершенные режимом Виши, то Жак Ширак по сравнению со своими предшественниками выглядел просто ико­ноборцем: в ходе дискуссии в мемориале жертвам «Вель д'Ив»* 16 июля  1995-го он признал ответственность французского государства за депорта­цию евреев и призвал французов к покаянию.

Несмотря на то, что во французском лексиконе нет термина «историческая политика», президенты Пятой республики (с 1958 года) пользуются истори­ей как стратегическим инструментом своей политики в несравненно боль­ших масштабах, чем президенты и канцлеры ФРГ. Заложенная во французской президентской конституционной системе полнота власти первого лица, которая легитимируется процедурой прямых выборов президента народом, обеспечивает ему, в частности, привилегию охранять историю от имени нации и выступать в роли верховного арбитра в отношении различ­ных интерпретаций прошлого. Президент также имеет право, например, принимать окончательное решение о том, кто из великих французов дол­жен быть помещен в зал национальной славы Пантеон, а кто из страте­гических соображений должен быть «депантеони­зирован». Однако в обход этой важной функции централистского государства серьезные решения, каса­ющиеся политики памяти, в последние десятилетия принимаются в тесной увязке с интересами раз­личных групп гражданского общества, равно как и ангажированных интеллектуалов, и не в последнюю очередь определяются ходом исторических исследований, открывающих всё новые материалы. Так, французский миф о Сопротивлении, по оценкам представителей граж­данского общества, с 1970-x претерпевает постоянную деконструкцию. Выжившие свидетели-евреи все чаще рассказывали о своем пребывании в лагерях. Фильм Марселя Офюльса «Печаль и жалость» (1969) разрушил представление об однородной Франции, объединяемой Сопротивлением, показав поведение среднего француза, который если и не сотрудничал с немцами, то умел с ними договориться. Хотя президент Помпиду запретил показ «Печали и жалости» по государственному телевидению, этот фильм положил начало той фазе памяти, которую историк Анри Руссо назвал «раз­битым зеркалом». Еще в 1971 году Помпиду, самолично не участвовавший в Сопротивлении, помиловал Поля Тувье, одного из бывших руководителей милиции режима Виши, который помогал шефу лионского гестапо Клаусу Барбье в преследовании евреев. Помпиду хотел подвести черту под перио­дом, когда «французы не любили друг друга». В 1973 году появился наконец французский перевод книги американского историка Роберта Пакстона «Франция в период Виши», который еще в 1964 году исследовал историю коллаборационизма по документальным источникам.

Принятый в 1979 году (при Жискаре д'Эстене) закон позволил открывать архивы уже через 30 лет, и это резко активизировало историческое иссле­дование режима Виши. Все больше свидетельств коллаборационизма и ответственности французов за депортацию евреев становилось достоянием общественности. В 1980 году в Париже был основан Институт современ­ной истории первое научное учреждение во Франции по изучению новейшей истории.

Основанные на архивных материалах работы Анри Руссо «Синдром Виши: с 1944 года до наших дней» (1987) и Эрика Конана «Виши: прошлое, которое не проходит» (1994), а также открытые историко-политические дискус­сии с участием профессиональных историков способствовали широкому общественному одобрению судебных процессов против военных преступ­ников. В юридическом и в гражданском планах эти процессы против вид­ных деятелей периода национал-социалистского господства во Франции имели огромное значение для политического просвещения и культуры памяти в стране.

Первым стал большой процесс в 1987 году против Клауса Барбье, одного из самых активных нацистов в оккупированной Франции. В 1994 году помилованный президентом Помпиду Поль Тувье был приговорен фран­цузским судом к пожизненному заключению за участие в казнях евреев. Следующим стал процесс в 1998 году против Мориса Папона, генераль­ного секретаря префектуры Бордо, подписавшего приказы об аресте и депортации из этого региона более 1 600 евреев. После войны Папон скрывал свое прошлое и быстро продвигался на государственной службе. В 1958 году де Голль назначил его префектом полиции Парижа, а в 1961- м вручил ему крест ордена Почетного легиона. В том же году, пользуясь полномочиями префекта полиции, Папон разогнал на улицах Парижа демонстрацию сторонников алжирского освободительного движения, о котором стали открыто говорить только в 1980-x годах. В 1978-м Папон стал министром бюджета в либерально-консервативном правительстве Жискара д'Эстена. Политическая карьера Папона закончилась только в 1981-м с приходом к власти левого правительства. В том же году в Бордо начался первый процесс в связи с участием Папона в депортации евреев в 1942 1944 годах. В 1998-м он в конце концов был признан виновным в преступлениях против человечности и приговорен к десяти годам тюрьмы с поражением в гражданских правах.

Этот последний процесс имел особенно широкий общественный резо­нанс, докатившийся даже до школ. В 2006 году Верховный суд обязал телеканал «История» («Histoire») показать наиболее существенные эпизо­ды процесса Папона. К тому времени на этом канале уже прошли две серии передач о процессах над Барбье и Тувье.

С 1970-x отношение общества к холокосту стало меняться. Еврейские организации были все более активны, а депортированные в прошлом евреи начали открыто рассказывать о том, что они испытали в концлаге­рях. Но вместе с этим нарастало и отрицание холокоста, например существования газовых камер. 13 июля 1990 года был принят «закон Гайсо» (Loi Gayssot), названный по фамилии предложившего его депутата-комму­ниста, против расизма, антисемитизма и ксенофобии, который предусмат­ривал наказание за отрицание преступлений против человечности, в част­ности геноцида в отношении евреев, во время Второй мировой войны.

Закон Гайсо стал первым в ряду «законов памяти» (lois тетоrielles); которые образовали ядро системы, называемой во Франции «политикой памяти» вместе с «долгом памяти» и «работой памяти» (travail de тетoire). 29 января 2001 года влиятельное армянское меньшинство доби­лось принятия закона, в соответствии с которым Франция публично при­знала геноцид армян в 1915 году. В октябре 2006 года парламент постано­вил, что отрицание геноцида армян должно влечь за собой такое же нака­зание, какое закон Гайсо предусматривает за отрицание геноцида евреев. Однако через сенат этот закон о геноциде армян пока не прошел (дело тор­мозится из-за опасения политической реакции Турции). Еще один «закон памяти», так называемый закон Тобира (Loi Таиbi по имени депута­та-социалиста от Французской Гвианы), принятый 21 мая 2001 года, при­знает рабство и работорговлю преступлением против человечности.

Наряду со Второй мировой войной, важнейшей темой во французской исторической политике и политике памяти является война в Алжире (1954   1962). Ангажированные кинорежиссеры уже давно проинформировали французское общество о преступных страницах истории этой военной кампании, однако в официальном лексиконе словосочетание «война в Алжире» долгое время оставалось под запретом, так как оно затрагивало «честь Франции». Вместо этого говорили об «операциях французской армии в Алжире». О совершенных армией военных преступлениях и пыт­ках французские официальные круги до недавнего времени не распростра­нялись. Бывшая французская колония Алжир оставалась незаживающей раной не только для Франции, но и для алжирской стороны, которая ожи­ дала жеста покаяния от бывшей метрополии*.

23 февраля 2005 года был принят закон относительно роли Франции как бывшей колониальной державы, и не только применительно к Алжиру. Закон был внесен усилиями лобби ностальгирующих репатриантов и французов алжирского происхождения, то есть преимущественно пересе­ленцев из Алжира. Статья 4 этого закона требует, чтобы на школьных уроках учителя истории подчеркивали «позитивную роль французского присутствия на заморских территориях, и в частности в Северной Африке».

«Законы памяти» с самого начала вызывали противодействие французской общественности. С одной стороны, были опасения, что многочисленные группы жертв и меньшинств, требуя реализации своих «прав», исполне­ния «долга памяти», будут преследовать исключительно собственные узкие интересы. С другой стороны, существовала опасность, что законода­тели будут выходить за рамки проблем, имеющих отношение к француз­ской национальной истории и исторической идентичности (как это было в случае признания геноцида армян). Исходя из этого, историки выступили принципиально против вмешательства законодательной власти в сферу, где суждения могут выноситься лишь на основании результатов историче­ских исследований. Закон о позитивной роли Франции в качестве колони­альной метрополии вызвал беспрецедентные протесты против «препода­вания официальной истории». В них кроме преподавателей истории и уче­ных-историков приняли также участие многие известные люди, которые выступали против всех «законов памяти, не достойных демократического государства». В крупнейших ежедневных газетах, таких как Le Monde и Liberation, публиковались петиции и призывы против юридического ограничения исторических исследований и против клятв в верности «историческому долгу». Созданное в 2005 году объединение «За свободу истории» (Liberte роиr l'histoire) приняло обращение, в котором говори­лось: «История не является объектом юридиспруденции. В свободном государстве ни парламент, ни судебные власти не должны определять историческую правду. Политика государства, даже если она исходит из лучших побуждений, не является исторической политикой». Этот закон мог иметь и неприятные внешнеполитические последствия, например, его резко осудил президент Алжира Абдельазиз Бутефлика в речи, посвящен­ной 60-й годовщине резни в Сетифе, Гельме и Бужи, когда в мае 1945 года по вине колониальных властей погибло около 45 тысяч алжирских граж­данских лиц.

Внутрифранцузские споры «о положительной роли колонизации» были весьма ожесточенными, потому что всего лишь за несколько недель до этого в пригородах больших городов молодые «францу­зы» из семей иммигрантов жгли машины и обще­ственные здания. Наконец президент Ширак вынуж­ден был вмешаться в «би­тву памяти» (bataille des memoires) между гражданами, тоскующими по эпохе колониализма, и ассоциа­циями потомков рабов с Антильских островов и Гваделупы: «В Республике нет никакой официаль­ной истории. История не пишется на основании закона. Писать историю это дело историков». В конце 2005 года была создана парламентская комис­сия по «оценке действий парламента в области памяти и истории», а годом позже проект закона о «Позитивном влиянии французского присутствия на заморских территориях» был отозван. Не в последнюю очередь новейшие исследования истории рабства и колонизации* способствовали тому, что Ширак объявил 10  мая Днем отмены рабства. Он заявил с пафосом: «Величие страны состоит в том, чтобы принимать всю свою историю цели­ком. С ее славными страницами, но также и с ее теневыми сторонами. Наша история это история великой нации. Мы взираем на нее с гордостью. И мы воспринимаем ее такой, какая она есть».

На этом фоне дебатов вокруг законов памяти и культуры памяти Николя Саркози в своей предвыборной кампании не прошел мимо политики памя­ти, используя французскую историю как неистощимый источник материа­ла для утверждения национальной идентичности, и это стало одним из его главных лозунгов. Как соперник Жака Ширака, он хотел преодолеть «самоотрицание» и «тенденцию к систематическому раскаянию», восстановив ценность Сопротивления: Францию нельзя упрекать в совиновности в пре­ступлениях Второй мировой войны, в том числе и в соучастии в холокосте. Вскоре после своего вступления в должность в мае 2007 года вновь избран­ный президент декретом предписал, чтобы ежегодно 22 октября во всех средних школах страны зачитывалось письмо 17 -летнего участника Сопротивления Ги Моке, расстрелянного в 1941-м немецкими солдатами. Он должен был служить примером мужества и самоотверженного патриотизма для нынешней молодежи. В феврале 2008 года Саркози предписал, чтобы каждый ученик французской начальной школы взял своего рода шефство над памятью одного из 11 тысяч депортированных во время Второй мировой войны еврейских детей: каждый ученик должен знать имя и биографию хотя бы одного ребенка, погибшего в холокосте.

Это невиданное в Пятой республике вмешательство президента в школь­ные программы встретило жесткое сопротивление как преподавателей, так и ученых-историков. Они защищались от попыток навязать им сверху предписанную историографию и превратить ее в «политический инстру­мент». Однако звучали и другие голоса, например члена Французской ака­демии историка Макса Галло, который выступил в поддержку Саркози: «По истечении периода, начавшегося с речи Жака Ширака 16 июля 1995 года о соучастии французского государства в преследованиях евреев, необходимо восстановить равновесие... Мы не можем сохранять из этого времени только Виши и исключать Сопротивление. Франция была также и нацией Сопротивления». Саркози также впервые создал Министерство национальной идентичности и иммиграции.

Борьба против французских законов памяти вышла на общеевропейский уровень, когда в 2007-м на совещании министров европейских стран обсуждалось предложение о том, чтобы в каждой стране ЕС «публичное отрицание геноцида, преступлений против человечности и военных преступлений, пренебрежительное отношение к ним или грубое их преумень­шение» наказывалось, как во Франции, «лишением свободы на срок от одного года до трех лет». Поскольку возникла реальная угроза того, что во всем Европейском союзе последнее слово об исторических фактах будет формулироваться в виде судебных приговоров, в октябре 2008 года Пьер Нора от имени объединения «За свободу истории» опубликовал документ под названием «Воззвание из Блуа», который подписали многие видные европейские историки и который был напечатан во всех крупных западных газетах. В нем говорилось, что в свободном государстве политические вла­сти не имеют права определять, что есть историческая правда, и что, безусловно, нельзя ограничивать свободу историков, угрожая им уголовным преследованием. Политики должны заботиться о коллективной памяти, но ни в коем случае не должны институционализировать ее от имени госу­дарства посредством правовых актов.

Конечно, у «Воззвания из Блуа» сразу же нашлись противники, которые упрекали историков в том, что они якобы присвоили себе исключительное право на историческую память. Однако недавно споры о «законах памяти» во Франции утихли. Своим постановлением президент Национального собрания Франции Бернар Акуайе в ноябре 2008 года запретил впредь при­нимать законы, подобные уже принятым законам памяти, а вместо этого разрешил принимать резолюции, не имеющие юридических последствий. Если законы памяти в Пятой республике свидетельствуют об исключитель­но сильном политическом вмешательстве в культурное и историческое наследие, то «Воззвание из Блуа» показывает, что история в плюралист­ском обществе может оспариваться и становиться событием политического значения. Оно подтверждает важную роль историков в развитии историче­ского сознания общества, их ответственность за преподавание в школах и за школьные учебники, а также за директивы Министерства образования. Воззвание свидетельствует и о том, что европейские историки и интеллек­туалы в состоянии тормозить историко-политические инициативы также и на европейском уровне. Остается лишь следить, в каком направлении будут в дальнейшем развиваться дебаты между политиками, членами самых раз­ных организаций и историками на общеевропейском уровне.

Кратко обрисованные различия исторической политики в Германии и Франции можно в значительной мере объяснить особенностями истории XX века и различием политических культур двух стран. И все же возникает вопрос: в свете сопоставления глубинной предрасположенности обоих обществ к той или иной политике не является ли справедливым давнее суждение Марка Блока, согласно которому немцы «интенсивнее пережи­вают свои коллективные воспоминания, нежели французы, которые издав­на склонны руководствоваться здравым смыслом»?

Марио Нигро. Структура шахматного поля. 1950Эвердт Хильгеманн. Куб 123 К. 1970Франсуа Морелле. Сферическая решетка. 1962