Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Событие

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Наш архив

Nota bene

№ 27 (4) 2003

Выборы и Выбор

Александр Архангельский

Период между выборами — прошедшими парламентскими и грядущими президентскими — побуждает, на мой взгляд, к новым размышлениям о том, какова в сложившейся ситуации роль журналистского сообщества и какие задачи оно может — и должно! — перед собой ставить.

В том, что происходит сейчас, есть некая очень неприят­ная историческая логика. И для того чтобы понять, что будет дальше, а это, в общем, даже важнее того, что происходит сейчас, нужно понять, как мы к этой логике, к этой жизни пришли. Я хотел бы начать с литературного приме­ра. Модный писатель Виктор Пелевин не так давно выпустил очередной ро­ман. Предыдущая его книга вышла в 1998 году и вызвала тогда широкий отклик. Я не собираюсь здесь обсуждать литературные достоинства этого произ­ведения; в данном контексте Пелевин мне интересен, прежде всего, как чело­век с достаточно чутким социальным темпераментом, тонко улавливающий происходящее. Роман 1998 года «Generation P» — о том, как реальность посте­пенно вылетает в телевизионную трубу. О том, как телевизионные избира­тельные и прочие технологии превращают жизнь в телевизионную картинку, картинка начинает жить самостоятельной жизнью, и в какой-то момент стано­вится непонятно, где, скажем, реальный Березовский, а где Березовский, смо­делированный телевизионными средствами; реальность исчезает. В романе, только что вышедшем, ничего про телевидение, СМИ, избирательные техно­логии и прочие вещи, нет. Там говорится о другом. Пелевин как писатель рас­четливый прекрасно понимает, о чем хотят читать в 1998-м и о чем — в 2003-м. В 2003 году никого, кроме политических элит, журналистов и бизнеса (потому что он не может обходиться ни без политической системы, ни без информаци­онного поля) тема освещения выборов, тема избирательного законодательст­ва, не волнует. И это сегодня — основная проблема.

Как и когда формировалось самосознание нынешнего активно действующего поколения журналистов? Не в 1991 году, потому что почти все, кто ярко за­явил тогда о себе, отошли на некоторую периферию, а в центр переместились те, кто формировался в 1996-м и позже. Данное поколение и определяет сей­ час игру на информационном поле.

В 1991 году журналистское сообщество было поколением борцов, точнее, непосредственных медийных участников политической борьбы. И делали они это не ради выгоды, а ради некоего политического выбора. Ради того, чтобы оказаться в той стране, где они хотели бы жить, и уйти из той страны, где они жить не хотели. В 1996 году ситуация изменилась. То была уже эпоха постро­мантизма с явно проявившимся у журналистского сообщества имущественным интересом. Журналистика в 1996 году превратилась в идейный пиар. В такой пиар, который надстроен над реальными конфликтами, преобразует их, упро­щает и доводит до сознания потенциального избирателя. Понятно, что журналистика — это не философия. Журналистика — способ банализации ключевых идей. Журналистика опосредует, сводит к схеме те реальные конфликты, ре­альные проблемы, которые существуют в обществе, в бизнесе, в политике, в культуре, где угодно. В 1996 году задача была очевидна. Существовали реальные конфликты, от которых зависела судьба страны. Был конфликт между стареющим, непопулярным, проти­воречивым, но по-прежнему реформаторски настроен­ным Ельциным и коммунис­тами. Была опасность, что в случае победы коммунистов на выборах просто из-за па­ники начнет по принципу домино рушиться бизнес­ пространство, политичес­кое пространство. И была реальная, я хочу это подчеркнуть, борьба в окруже­нии Ельцина за дальнейший путь развития страны и за дальнейшее существование политических элит в этой стране. Конфликт вокруг Ельцина интересовал и волновал не только по­литическую элиту. Так же как конфликт между ельцинской политикой и поли­тикой коммунистов волновал не только ее. От того, кто выиграет, упрощенно говоря, Чубайс или Коржаков, слишком многое зависело не только для Чубай­са и не только для Коржакова. И это определяло стратегию поведения журна­листского сообщества в 1996 году. Оно участвовало в политическом процессе, одновременно решая свои имущественные вопросы. То есть журналисты на­училось зарабатывать, имея при этом некоторые идейные принципы. Над ре­альными конфликтами надстраивалась пиаровская модель, продвигавшаяся за­ тем информационными средствами в сознание общества.

Выборы 1999 года, накануне которых как раз и вышел упомянутый роман Пе­левина, были иными по своему существу. Я бы сказал, что по сравнению с 1996 годом все оказалось поставленным с ног на голову. В 1996 году имелась пиар-надстройка над реальными политическими конфликтами. В 1999 году реаль­ность во многом надстраивалась над пиаровской технологией. То, что проис­ходило в действительности, имело значение лишь в той мере, в какой оно вписывалось или не вписывалось в заранее сформированную пиар-модель. К примеру, взрывы домов, начало дагестанской операции, которая потом разви­лась в операцию чеченскую. Все события случались уже после того, как некие конфликтные модели обсуждались в СМИ. Именно в силу того, что эти ситуа­ции подробно просчитывались, что общество было подготовлено к ним ин­ формационными технологиями, и возникало ощущение заказного характера происходивших событий. В 1996 году реальные конфликты сначала развива­лись в элите, а уж затем выносились, как сор из избы, журналистами. Пиаров­скими технологиями журналисты работали с сознанием избирателей. В 1999 сначала работали с сознанием избирателей, а потом к этой модели подверстывались реальные политические события.

Несомненно, выборы 1999 года — самые драматичные по подаче информации в печатных СМИи отнюдь не самые содержательные в истории новейшей России, потому что тогда в большей степени решался вопрос о власти и судь­бе политических элит, нежели о судьбе страны. В 1996 году, повторю, от того, победит или не победит непопулярный Ельцин, слишком многое зависело не только для Ельцина. В 1999 году задача стояла, прежде всего, для политичес­ких элит. Для тех элит, которые, с одной стороны, уже существовали у власти, с другой — потихонечку к ней подтягивались. И это совпадало с шедшими параллельно переменами в общественном сознании. Потому что в 1996 году ло­зунг «голосуй сердцем» работал в основном для масс, а образованное сословие все-таки выбирало умом, прагматически. В 1999 году игра уже шла подчас за гранью правил, за гранью предельно допустимого.

Что же произошло дальше? В результате выборов 1999 года, последних чисто пиаровских выборов в истории новейшей России, элиты, пришедшие к влас­ти, начали уничтожать тех, кто их к этой власти привел, а также те средства и те способы, которыми это осуществлялось. Потому что они не хотели, что­бы их конкуренты теми же способами переиграли их на том же поле в следу­ющий раз.

Одновременно с этим процессом появились и признаки усталости общества от тех перемен зрителей и участников, которые происходили, если учесть и горбачевскую эпоху, более 10 лет. Срок вполне достаточный, чтобы револю­ционная энергия распылилась и иссякла. Насмену ей пришли утомление, апатия, чувство разочарования. К тому же начали сказываться первые результаты реформ, потому что экономика худо-бедно заработала. Кризис 1998 года, как ни странно, обернулся в конечном счете благом для отечественной экономи­ки. Возникли рабочие места, люди стали получать более или менее постоян­ные зарплаты. Благоприятной была международная конъюнктура, росли це­ны на нефть. Наступила относительная экономическая стабильность, очень напоминающая 1970-е годы, — некий предвестник застоя. Обнаружились две тенденции: с одной стороны, желание элит сохранить эту относительную, скромную стабильность, с другой — определенная усталость у всех слоев насе­ления. Журналисты в глазах власти в тот момент превратились в разменную монету, потому что они не интересовали власть как участники, как борцы, а были инструментом в борьбе власти с теми, кто реально осуществлял медий­ную политику. В этой связи очень показателен знаменитый разговор Путина с Доренко. Если Доренко оказывается в команде Путина — проводимая им ин­ формационная политика будет правильной и хорошей. Если он оказывается за пределами этой команды, его информационная политика будет плохой, не­правильной.

Параллельно началось формирование новой пиаровской стратегии — я бы ее определил как проект умеренной реставрации. У истоков данной стратегии стоял Глеб Павловский, а основывалась она на его представлении о том, что после революции наступает реставрация, которая может быть умеренной или не умеренной. Идея Павловского состояла в следующем: создать эпоху муля­жей, а реальность под покровом этих муляжей будет постепенно двигаться вперед. Отсюда — возвращение гимна с его новым (старым) текстом, перепи­санным тем же самым Михалковым, дискуссия о восстановлении памятника Дзержинскому, красное знамя для армии, и так далее. Эпоха пустых знаков — таков постмодернистский проект имени Глеба Павловского. И если сейчас го­ворят, что во время прошедшей предвыборной кампании повторился тот же конфликт, который был в 1996 году, когда окружение Ельцина боролось за бу­дущее страны, — это неправда.

Итак, к выборам 2003/2004 года мы подошли в ситуации социальной апатии, относительной стабильности и постмодернистской пиаровской технологии, которая у обеих сторон конфликта — условных православных чекистов и ус­ловных же либералов — одна и та же. Это создание муляжей и пугал, которые пугают только элиту, а не массы. Для нас же главное, что будет после выборов и в результате выборов.

Дело в том, что стабильность и успокоение в обществе — тоже муляжи. По­тому что под покровом этой стабильности набухают вполне реальные, вполне серьезные и вполне, как сказал бы Михаил Сергеевич Горбачев, судьбоносные конфликты, с которыми мы в ближайшее время столкнемся. Ибо, если президент избирается по Конституции, исключающей третий срок, и при этом и в узком кругу, и на международной арене публично под­черкивает, что не собирается баллотироваться в третий раз, значит, его команда ведет себя не совсем так, как она себя вела во время первого срока. Значит, внутри нее начинаются разброд, шатания, настоящая подковерная борьба за будущее — свое, шкурное, будущее. А страна столкнется, это оче­видно уже сейчас, с целым рядом серьезнейших проблем. Будет расти без­работица. С середины второго президентского срока она станет колоссаль­ной проблемой. Потому что крупный бизнес будет сбрасывать излишки ресурсов, чтобы сохранить стабильность. А малый и средний бизнес не создан и не будет создан, так как ему не под силу пробить бюрократическую стену. Армия уже сейчас сталкивается с чередой технологических катастроф, де­монстрируя как свою человеческую, моральную, изношенность, так и изно­шенность технологическую. Она не реформирована, и реформировать ее в условиях разброда и шатания в команде — невозможно. В этой ситуации невозможно и проведение других намеченных, необходимых реформ: жилищ­но-коммунального хозяйства, административной и так далее. То есть ста­бильность первого путинского срока не была использована для принятия тех решений, которые обеспечили бы дальнейшую стабильность и безболезненность переходов к следующему этапу. Путинский период стабильнос­ти во многом был обеспечен ельцинскими (назовем их так) болезненными решениями. (Во всяком случае, Ельцин политическую ответственность за них на себя взял.) Путинский второй срок окажется чрезвычайно сложным именно в силу того, что короткий период исторического затишья не был использован.

Так что проблема не в том, как пройдут выборы. А в том, что дальше наступит Выбор. Главная беда ситуации, в которой мы находимся, — это мысль, которая постепенно проникает в журналистское сознание: от нас вообще ничего не за­висит. И если мы привыкнем к мысли, что от нас, как от людей, работающих с информацией, ничего не зависит, а нас к этому подталкивают, если эта мысль возобладает, то худо будет, прежде всего, формирующемуся гражданско­му обществу. Что дальше, где мы и с кем — ключевой вопрос сегодня. Повто­рю. В 1991 году журналисты были борцами. В 1996 году они были участника­ми. В 1999-м — соучастниками. Кто они после 2003 года? Если мы честно зада­дим себе этот вопрос и попытаемся честно на него ответить, то придем к выводу, что у журналистов сейчас тройная роль: а) — свидетели, б) — участники, в) — обслуга.

Конечно, пафосный, романтический, бурный период, который мы пережива­ли в начале 1990-х, кончился навсегда. Борцами журналисты быть не должны. И плох тот руководитель СМИ, который позволит своим журналистам быть борцами и активными агитаторами, как это было возможно в 1990-е годы. Они свидетели. Право на высказывание своего мнения должно быть у крайне ограниченного круга журналистов. У журналистской элиты. Просто потому, что иначе читатель уйдет...

Мне кажется, что выбор очевиден. После реставрации возможны либо про­должение реформы, либо реакция. Поэтому задача СМИ сейчас — не рас­сказывать о тех проблемах, с которыми во время выборов сталкиваются по­литические элиты, а говорить о тех, с которыми столкнется общество в ближайшее время. Чтобы какой-нибудь очередной Глеб Павловский или, напротив, его враг, не запустили пиар-проект под названием реставрация 1, реакция 2 и так далее. Не надо предлагать нам муляжи — пусть играют в му­ляжи сами. Мы должны разговаривать с обществом и говорить с ним о ре­альных проблемах, а проблемы, стоящие перед страной, вполне серьезны. И решение их зависит не только от воли политических элит, но и от воли общества. Следовательно, и работать надо не с политической элитой, а с обществом. Общество должно очнуться. Надо вернуть ему энергию выбора. А для этого надо самим ощутить, что мы участвуем в процессе. Мы не участ­вуем в политической игре, не участвуем в борьбе политических кланов вну­три Кремля, мы участвуем в борьбе за будущее каждого из нас, то есть в борьбе за общественное самосознание. Мы должны говорить не о парамет­рах будущего президента (которые уже сейчас наверняка обсуждаются по­литическими элитами), а о стране, об обществе. О том, с чем мы столкну­лись, О том выборе, который нам предстоит. Не им — здесь и сейчас. А нам — завтра.

Вильгельм Майер2Солг. Древо познания. 1977Символическая фигура зимы. Фрагмент двери собора в Аахене. Нач. XI в.