Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

Событие

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Наш анонс

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Наш архив

Nota bene

№ 27 (4) 2003

Свобода и демократия — в России не ценности

Александр Волков, доктор исторических наук

Снова у нас как-то неспокой­но. Собственно, подлинной стабильности наше общест­во уже давно не знает. Мо­жет, это даже хорошо? Со­циологи любят говорить о мутном бульоне, в кипении которого толь­ ко и зарождается нечто живое, новое. Изве­стна острота из английского фильма «The Third Man», что Италия за время правле­ния Борджиа пережила войну, террор, кро­вопролитие и убийства, но она дала миру Микеланджело, Леонардо да Винчи и Ре­нессанс. А в Швейцарии была братская лю­бовь — 500 лет демократии и мира — и что в результате? Часы с кукушкой.

Наверное, потомкам интересно вспоми­нать о бурных временах, но каково было тем, кто в них жил?

Старшие поколения нашей страны пережи­ли свое «правление Борджиа» (Борджиа­ — Берия даже созвучно), но извлечен ли из этого урок? Михаил Федотов, бывший ми­нистр печати РФ, остроумно заметил, что тоталитаризм, в том числе советский, подо­бен глубочайшей яме: падаешь в один миг, зато выбираешься всю жизнь. Чем глубже упал, тем дольше обратный путь, на поверх­ность, к людям. И уж совсем плохо, если, сталкивая в яму, напрочь отшибут память. Тогда теряются ориентиры, размываются очертания добра и зла, и яма кажется при­гретым, уютным жилищем, покидать кото­рое и лень, и боязно, и излишне.

Так вот, похоже, что у многих наших граж­дан отшибло, к сожалению, память о кош­марах тоталитаризма, а вместе с тем — и представления о ценности свободы и демократии, стремление к ним. Эрнест Геллнер в своей книге «Условия свободы», выпущен­ной Московской школой политических ис­следований, рассматривает свободу как высшую ценность, которая, однако, не да­ется человеку как некий дар, без собствен­ных его усилий, прежде всего — без осозна­ния этой вот истины, о её ценности, без преодоления многого в себе и в окружаю­щем мире. Такое представление в благопо­лучных странах господствует. Но у нас сво­боду и демократию ценят менее всего, а тратить усилия ради них желают совсем не­многие. У нас живуча холопская привер­женность «сильной руке». Это фиксируется социологами разных исследовательских центров, по результатам различных иссле­дований — и длительных мониторингов, и последних опросов.

Судя по данным октябрьского опроса ВЦИОМ-а, задавшего респондентам во­прос «Какие права для вас самые важные», граждане на первое место ставят право на бесплатное образование, медицинскую по­мощь и так далее, а всякие демократичес­кие свободы относят в самый конец списка. Скажем, право избирать своих представи­телей в органы власти существенно лишь для 10 процентов граждан, право на получе­ние информации — для 15-ти, свобода сло­ва — для 19-ти, право на собственность — для 28 процентов. Любопытен момент в другом, несколько более раннем исследова­нии того же центра. По его данным рей­тинг Путина чрезвычайно высок, он имеет поддержку широчайших слоев населения. Но тут же ставится вопрос: чьи интересы он представляет? При такой массовой поддержке естественно ожидать ответа вроде «всего народа». И социологи дают похожие подсказки: «простых людей», «всех без ис­ключения». Но с первым вариантом согла­шаются лишь 1 7 процентов респондентов, со вторым — 13. Огромное большинство, 30 процентов (!), отвечают, что президент представляет интересы «силовиков». И на­ших граждан это вполне устраивает.

Последние данные подтверждают результа­ты многолетнего мониторинга ВЦИОМ, которые подводят к выводу, что с годами ухудшились оценки свободы слова, много­ партийных выборов, сближения с Западом. Демократическая модель, пишет Юрий Левада, «вброшенная» в массовое сознание в конце 80-х годов (и, несомненно, поначалу поддержанная им) оказалась слишком сложной, а потому и «чужой» для большин­ства населения. После десятилетия ельцин­ских перемен и кризисов это большинство жаждет порядка и покоя под сенью «силь­ной руки».

В конце октября обнародованы также ре­зультаты исследования «Портрет полити­чески активного гражданина России», про­веденного Институтом развития избира­тельных систем (ИРИС) совместно с ЦЕС­СИ, Институтом государства и права РАН и фондом ИНДЕМ. Здесь тоже выясняется, что такие понятия, как свобода слова и из­бирательное право, волнуют очень неболь­шую часть населения страны, и 63 процен­та россиян никогда не участвовали в обще­ственной деятельности.

Фонд «Общественное мнение», в свою оче­редь, констатирует, что свобода в иерар­хии ценностей занимает лишь 12 место, с некоторыми отклонениями в различных социальных группах. Отвечая на вопрос исследователей ИКСИ РАН, «изменилось ли за годы реформ Ваше отношение к цен­ностям и идеалам демократии и граждан­ским свободам», почти треть россиян (29,8 процента) заявили, что они разочарова­лись в этих ценностях и идеалах. «При­рост» же сторонников оказался гораздо скромнее — всего 5,8 процента. Общее со­отношение сторонников и противников демократии по-российски (понятия, ко­нечно, несколько условные) сегодня составляет 22 процента к 53-м. За последние пять лет доля респондентов, считающих важным право выбирать между нескольки­ми партиями, сократилась с 15,5 процента до 3,1. Стойко (хотя и несколько меньши­ми темпами) снижается и значимость суще­ствования оппозиции, способной контро­лировать президента и правительство, — с 20,6 до 14,7 процента за пять лет. Страна, делают вывод социологи, успела заметно разочароваться в демократии.

Вот таким в итоге предстает наше, россий­ское, отношение к свободе и демократии в публикациях практически семи исследова­тельских центров.

Разумеется, это уже не только наследие то­талитаризма, хотя его влияние в массовой психологии продолжает сказываться — вот это самое чувство уюта в пригретой яме, приверженность привычному и нежелание приспосабливаться даже к лучшему, спокойствие от неизменности состояния и неже­лание нарушить этот уют. Ещё Аристотель писал в своей «Политике» О людях, кото­рые «по своей природе... рабы; для них — лучший удел быть в подчинении у деспоти­ческой власти». Та же, по сути, мысль у со­временного британского врача-психолога Бориса Сирюльника: «Свобода одновременно и условие расцвета, и источник тре­вог. Утрата свободы — лучший транквилиза­тор. Подобные вещи я наблюдаю у себя в клинике. Люди, которые прежде не могли обходиться без успокоительных средств, за­бывают о них, записавшись в какую-нибудь экстремистскую партию, став членом сек­ ты или поступив на службу в армию». То есть подчинение чужой воле и сложение с себя ответственности даже за собственное поведение оказывается для многих лучшим решением всех проблем.

Аристотелевское «по своей природе», ду­мается, всё же не абсолютно верно. Свобо­ду сознают, воспринимают как ценность те, кто её имел, но утратил. Это как воздух, о котором не думают, если его достаточно (не зря же говорится «естественно, как дыхание»), но как только его не хватает, тут же готовы отдать за глоток его всё, что есть. Так и со свободой. Ну, а если её не имел?..

Психологическое наследие тоталитариз­ма — очевидно. Однако кое-что у нашего населения отшибли и годы реформ, когда как раз пытались выбраться из ямы, да тоже срывались и падали. Расхождение деклара­ций и поступков политиков, а равно и акторов эко­номического процесса, биз­несменов и менеджеров, правовая необустроенность общества, то, что демократы, их партии сто раз уже между собой перессорились, а с властями то одни, то другие заигрывают — это и мно­гое другое дискредитировало идеалы свобо­ды и демократии. Социологи (ИКСИ РАН) отмечают, что существенную роль в сниже­нии ценности демократической идеи игра­ет «элитизация» политики, ее «приватизация» экономической и политической вер­хушкой. Три четверти россиян (78,3 про­цента) считают, что демократические процедуры — это пустая видимость, а стра­ной управляют те, у кого больше богатства и власти. В самом деле, в начале процессов трансформации в России всё же начали уже понимать вкус свободы, ценность демокра­тии, а потом... Мы живем формально по Конституции 1993 года, но фактически ба­зисные основы демократического государ­ства, которые в ней заложены — принцип разделения властей, независимость судеб­ ной системы, свобода СМИ, равенство всех форм собственности и всех граждан перед законом, местное самоуправление — уже в значительной мере подорваны. Свобода для наших граждан оказывается в этих усло­виях слишком абстрактным понятием. Или порою, напротив, слишком конкретным, узким: не сижу в тюрьме — значит свободен. Не о чем больше и беспокоиться.

 «От нас ничего не зависит», — считает большинство. С противоположной точкой зрения — что в делах страны многое зави­сит от простых граждан — согласны лишь 22,7 процента. И вот это, думается, самое серьезное — что так мало. Говорят, что на сцене царя играет окружение, демонстри­рующее преклонение перед ним. Царь рявкнул — сцена вздрогнула, без этого не получится царя. Но ведь этот «прием» спи сан с жизни: царь, равно и диктатор, вождь может повелевать людьми, пока народ вздрагивает. Или даже безмолвствует. У нас получается порочный круг: ведь то, что население отказывается от идеалов свободы, не ценит демократию, мирится с нару­шениями её элементарных норм, проявля­ет такую любовь к своей высшей власти (а это тоже фиксируется социологами: «лю­бит президента») создает благоприятней­ший климат, как минимум, для авторитаризма. Стремящийся к чему-либо подобно­му лидер получает в этом как бы благосло­вение, и демократия, свобода ещё более дискредитируются.

Сходные общественные проблемы в той или иной степени мучают, конечно, и граж­дан других, в том числе — западных стран. Многие, наверное, читали и «Закат Евро­пы» и «Сумерки Запада». Там, в цивилизо­ванных странах, тоже говорят о кризисе ценностей и целей, о проблеме понимания свободы. У многих авторов с тревогой зву­чит вопрос: каким же станет человек, когда он окажется действительно свободным? Каждый ли готов справиться с этим состоя­нием? Американский историк права Га­рольд Дж. Берман размышляет о том, что больше угрожает Западу: анархия или дик­татура, апатия и упадничество или фана­тизм. Известный и у нас японский писатель Харуки Мураками пишет о молодом поколе­нии страны: «Они отличаются от предыду­щих поколений... Они не знают своей цели, своего предназначения, не понимают, что ими движет, когда они что-либо делают. Но я думаю, у них есть потенциал. И в то же время они опасны. Национализм — опасное движение в Японии... Против таких силь­ных течений не очень-то и поборешься». А вот совсем недавнее, нескольких дней на­зад высказывание замечательного писате­ля-фантаста Роберта Штекли, посетившего нашу страну: «Все говорят сегодня об угрозе терроризма. А, по-моему, американцам угрожает не столько терроризм, сколько наши собственные правые супер-патриоты. На волне 11 сентября они сумели навязать такие законы, по которым можно преследо­вать людей, о которых вроде бы известно, что они когда-то вроде бы были как-то свя­заны (или могли быть связаны) с террорис­тами. Сплошные предположения и допуще­ния, а из них делаются конкретные выво­ды, и интересы людей ущемляются. Эти за­коны гораздо опаснее любого терроризма». Не напоминает ли это и некоторые колли­зии у нас? Однако всё это — не отрицание ценности свободы и демократии, а озабочен­ность их сохранением, углублением их по­нимания, совершенствованием механиз­мов их наиболее полной реализации.

Проблемы эти многочисленны и многооб­разны. Отсюда — желание найти не только средства лечения «по симптомам», как го­ворят медики, но и некую новую формулу (парадигму, модель) организации общест­венной жизни, ибо прежние формулы и мо­дели все более обнаруживают свою исчер­панность. В том числе — и казавшаяся до по­следнего времени наиболее адекватной мо­дель евро-атлантической цивилизации. Но еще прежде того — желание раскрыть и по­нять намеки на это будущее устройство в ре­альных тенденциях современного мирово­го развития. Ведь то, что хоть в какой-то ме­ре и форме не присутствует в обществе, в чаяниях людей, насильственно им не навя­зать. А вместе с тем есть стремление осмыс­лить, насколько вообще возможна коррек­ция социального развития, не есть ли это лишь «пагубная самонадеянность» (Ф. фон Хайек), и на какие ценности и цели она мо­жет опираться. Ведь, в самом деле, «если не знаешь, куда пристать, то никакой ветер не будет попутным».

Ницше в свое время сказал красиво: «Мир неслышно вращается вокруг людей, создающих новые ценности». Интеллектуальная элита человечества, пережив крушение многих социальных идеалов и пору тупого прагматизма, ставшего реакцией на это крушение, всё же возвращается к поиску смыслов — своего существования, существования личности и самой Вселенной. Социально активные мыслители не только рож­дают новые, но, прежде всего, возвращают людям вечные ценности. Может быть, сто­ит сказать иначе — возвращают стремление осознать эти ценности на новом уровне, размышляя о современных вызовах жизни и возможных ответах на них. Но о каких ценностях идет речь? Не тут ли начинают­ся главные сложности? Даже те, кто скло­нен признать необходимость и реальное су­ществование ценностей, объединяющих людей, часто относят это лишь к тем или иным конкретным культурам, нациям, кон­фессиям, идеологиям, территориальным объединениям людей, то есть — признают их локальное значение, но не общечелове­ческое. Однако Папа Иоанн Павел II ут­верждает иное: «Всеобщие человеческие ценности существуют во всем многообра­зии культурных форм, и их следует найти и выделить как ведущую силу всего развития и прогресса» (Обращение к Папской акаде­мии социальных наук. Рим, 2001). И многие пытаются это сделать.

Естественно вроде бы и нам включиться в общий поиск, искать вместе с другими, прежде всего — самыми близкими нам по менталитету европейскими странами спо­собы коррекции социального развития. Но, как показывают социологические ис­следования, большинство у нас склонно обособиться от Запада, нас преследуют соб­ственные амбиции.

Мне уже как-то довелось писать, что у на­ших политиков, политологов, социологов очень модны строки Тютчева: «Умом Рос­сию не понять, аршином общим не изме­рить». Но ведь это сказал поэт! Поэту позво­лено сегодня утверждать, будто мир залит солнцем и радостью, а завтра сокрушаться: в мире царит мрак безысходный. Политик или учёный, если ставят задачу понять Рос­сию, могут понять ее именно умом, а не че­рез сиюминутное ощущение действительно­сти, измерить именно общим средством измерения, а не только русским аршином, и выявить ее место в общемировом, общечеловеческом пространстве. Но почему всё же так модны стали эти строки в наше время, можно сказать, укоренились в политичес­ком и даже научном лексиконе? Кстати — строки оборванные, ведь дальше-то гово­рится, что «в Россию можно только ве­рить». Боюсь, что это продолжение утеряно не случайно: вера основательно подорвана. Ни понимания, следовательно, ни веры.

То есть для России проблема ценностей вро­де бы неимоверно значима — как раз потому, что страна в прошлом веке пережила глубо­кие общественные расколы и потрясения, в ходе которых не только отрицались те или иные ценности, но утрачивались все ориен­тиры, все точки отсчета — понятия добра и зла, нравственного и безнравственного, героического и позорного. Гражданская вой­на — вершина раскола, но, я бы сказал, что в состоянии «холодной гражданской войны», протекающей то в открытом, то в латентном виде, Россия находится постоянно, по край­ней мере, уже второе столетие. Это и теперь становится явным при любом обществен­ном опросе: полярно противоположные от­веты на вопросы, касающиеся как раз ценно­стей, делят общество, как правило, либо по­полам, либо на иные крупные сегменты. От­ношение к характеру власти и роли государства, к собственности, предпринима­тельству, к религии, к западной культуре — что ни возьми, все вызывает резкое расхож­дение взглядов, а толерантности и компро­миссам мы не обучены. Скорее наоборот: нам более свойственно, не будет преувеличе­нием сказать — привито отношение к тем, кто придерживается иной точки зрения, как к противникам и даже врагам.

Невольно возникает некая параллель с судь­бой Германии. Близкий соратник Гельмута Коля Михаэль Мертес в книге «Немецкие вопросы — европейские ответы» исследует проблему национальной идентификации немцев. Какая, казалось бы, проблема в стране, где живет одна нация? Но Мертес следует «самому сильному и прекрасному», как он пишет, определению того, что со­ставляет основу нации, данному француз­ским мыслителем Эрнестом Ренаном. Эта основа — общая память о том, что было пройдено вместе. Общие достижения. Об­щее страдание. Общая виновность. В воссо­единенной Германии это проявилось как нечто очень значимое. В течение четырех десятилетий разделенности страны чувство общности у немцев не исчезло — потому что память была старше, чем разделение. Однако почти два новых поколения немцев сформировались в разных мирах, где и до­стижения, и страдания, и то, что порожда­ло чувство вины, были разными. Сами кри­терии оценок того, что хорошо и что пло­хо, различались порой полярно. У каждой стороны накапливалась своя «общая па­ мять», и если прежде в Западной Германии была в ходу формула «два государства — од­на нация», то теперь, когда границы нации и немецкого государства совпали, новой ре­альности лучше соответствует формула «од­на нация — два общества». «Расколотая па­мять» — так характеризует автор состояние немецкой нации, немецкого общества даже через много лет после разрушения Берлин­ской стены.

Россия не знала подобной длительно разде­ленной жизни. Её народ совместно пере­жил и революцию, и гражданскую войну, и сталинские репрессии, противостояния времен перестройки и путча, сначала защи­ты, а потом расстрела Белого дома... Но пе­режил-то по-разному: одни были красными, другие белыми, одни сидели в тюрьмах, а другие писали доносы, сажали, охраняли и расстреливали, одни слали танки к Белому дому, другие стояли в живом кольце его за­щиты. Общая память или тоже расколотая у этих людей, находившихся по разные сто­роны баррикад? Было ли всё, что случилось  у нас в последние десятилетия, только вер­хушечным расколом, верно ли, что все страсти, как часто говорят, бушевали толь­ко в пределах Садового кольца? Имела ли каждая из сторон социальную базу в мас­штабе страны? Ответы на эти вопросы сей­час тоже очень разнятся.

В социальных науках понятия «закон обще­ственного развития» или даже «закономерность» В наши дни практически исчезли. Ныне перед нами — ускользающий мир, ус­кользающий от познания, тем более — от раскладывания по полочкам. Не случайно в новейшей социальной мысли постоянно звучит тема «конца науки». Поэтому и ока­зывается легче всего отделаться от пробле­мы, сказав, сославшись на поэта, что такая вот мы непонятная по природе страна.

Не потому ли сегодня так трудно наладить взаимопонимание в обществе, не потому ли сталкиваются на любом общественном бран­ном поле не столько концепции, сколько кланы, объединенные общим корыстным интересом или приверженностью одному вождю? Не принципы, а беспринципность часто господствуют и внутри этих кланов, и в от­ношениях между ними. Предвыборные телевизион­ные дебаты — не сопоставле­ние позиций, а чаще всего грубая перебранка. И если так, то тем более опасна для общества утрата самых основных ориентиров, социальных и духов­ных ценностей. Опасно то, с какой легкостью мы игнорируем само понятие «свобо­да», с каким пренебрежением отвергаем как ценность демократию, как просто, не споты­каясь, выговариваем ругательное «дерьмо­краты»...

Мы сейчас переживаем некий критический момент, что некоторые связывают со сменой элит. Но корни, наверное, гораздо глубже: меняется власть, а не её аппарат. Характер и цели власти. Уходит окончательно ельцин­ская эпоха с её сумбурной уличной демокра­тией, почти анархией, с лозунгами типа «бе­рите, сколько проглотите», с жесткими столкновениями равновеликих сил и стрель­бой, с множеством грубых просчетов в ходе часто импульсивных действий власти, из-за чего многое было развалено... В какой-то ме­ре это было своего рода «созидательное раз­рушение» (термин Шумпетера), в какой-то­ просто разрушение. Приходит же, утвержда­ет себя эпоха Путина — под знаком Порядка, Вертикали, Управляемой демократии, что смахивает на «демократический деспотизм», предсказанный Токвилем. Трудно сказать, что это принесет нам. Но вот как пытается очертить изменения, например, Ольга Крыштановская из Института социологии РАН, изучающая как раз элиты общества: «Наста­ет эпоха, в которой будут действовать другие правила. Это будут радикальные перемены. Зона контроля государства над обществом будет значительно расширена. Все те либеральные ценности, о которых мы уже при­выкли думать, что они практически незыбле­мы, больше не будут незыблемыми. Частная собственность в том числе... Движение к ав­торитаризму уже не вызывает сомнений. Будет строиться модель капиталистического авторитарного общества. Не хочется вспо­минать 30-е годы в Италии, Германии... Луч­ше взять пример нынешнего Китая или Юж­ной Кореи...». Не дай Бог сбыться таким пророчествам! Но власть она и есть власть, она заинтересована в управляемости населения, в том, чтобы можно было обходиться самы­ми простыми средствами воздействия на не­го. Важнее, чтобы всё наше общество, граж­данское общество осмыслило сейчас своё по­ложение и свои основные интересы, нашло верные решения. Как заметил еще некий мо­ралист пятого века, неверно думать, будто виновники появления тиранов — не мы, а другие люди, и что мы лишаемся свободы по недоразумению, без всякой вины, просто по­тому, что стали жертвой тирана. Это ошибка. Тирания является тогда, «когда из сердца на­рода исчезает потребность в общем для всех законе и праве. На место закона и права тог­ да становится отдельный человек. Поэтому некоторые люди не замечают тирании даже тогда, когда она уже наступила».

Стоит прислушаться к мудрецам прошлого. Так или иначе: не следует ли нам, всему обществу, осознанно и основательно пересмо­треть под этим углом зрения сложившееся отношение к проблемам свободы и демокра­тии и, несмотря на прежние неудачи, бо­роться за эти ценности, не отступая более ни на шаг. Отступать некуда, потому что по­зади та самая яма, в которую снова можно упасть и что-нибудь ещё себе отшибить.

Георгий Пинхасов. Революция. 1991Вадим Сидур. Памятник погибшим от насилия. 1966