Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Nota bene

№ 23 (4) 2002

Европа и демократия

Ален Лансло, профессор, эксперт и член научного совета Фонда Робера Шумана (Франция)

Европейцы настолько привыкли выступать в качестве поборников демократии рассматривать права человека как свое преимущественное и едва ли не единственное общее кредо, что стали бессознательно считать слова«Европа» и «демократия» синонимами. Однако такой подход представляется несколько опрометчивым. Связи между Европой и демократией не столь однозначны: в европейском наследии, как в области идей, так и в области практики, с точки зрения демократии лучшее соседствует с худшим.

Сначала о лучшем, ибо было бы несправедливо не признать, что Европа находится у философских истоков демократии. Не претендуя на последовательный анализ европейских источников демократии, обрисую главные этапы этого движения.

В начале была античная Греция, от которой демократия и получила свое имя. Именно Греция установила в своих свободных городах принцип народного самоуправления. Разумеется, здесь народ не тождествен совокупности жителей: гражданство принадлежит исключительно свободным мужчинам, но не их женам и не рабам. Тем не менее, возникновение демократического гражданина, избирающего и сменяющего своих правителей, публично выражающего свое мнение, участвующего в публичных дебатах, явил ось колоссальной революцией, которая оказала мощное воздействие на политику Римской республики и Римской империи.

После ночи Средневековья во время которой, однако же, то, что мы называем конституционным и избирательным правом, сохранялось и уточнялось в уставах монастырей демократические идеи и чувства возникают вновь в идейных движениях, противопоставивших себя таинствам веры и авторитету Откровения. Я имею в виду просвещение разума и ценности критического духа и свободного исследования. Это направление последовательно заявляет о себе с рождением гуманизма в обстановке интеллектуального расцвета Возрождения XV XVI веков, затем в Реформации и протестантизме, чтобы впервые политически оформиться в Англии в 1689 году в виде «Билля о правах» и в 1690-м в виде «Трактата о Правительстве» Дж. Локка. Это был драгоценный посев, который принес обильную жатву в век Просвещения, когда французские философы и их последователи в Новой Англии продолжили дело британцев и заложили основы конституционного строя, создав великие универсальные декларации прав, среди которых главной остается «Декларация прав Человека и Гражданина», принятая представителями французского народа 26 августа 1789 года. Слово «представители» имеет особое значение, так как именно в XVIII веке, сначала в Англии, затем в CIIIA и во Франции, реально возникла представительная демократия, которая затем, вместе с экспортом революции, распространила свои принципы на значительную часть Западной Европы. Свобода сходит со страниц книг, речей и деклараций, чтобы воплотиться на практике. И ее осуществление следует за последовательным расширением избирательного права, которое становится в Европе всеобщим или почти всеобщим между серединой XIX и серединой XX веков.

Расширяясь политически, демократия расширяется социально. И по мере того, как дают о себе знать социальные последствия промышленной революции зачастую весьма драматические демократическая практика обогащается идеями и опытом особого рода: для защиты наиболее слабых и обездоленных слоев населения формулируются новые права, которые гарантируются специальным законодательством. Это движение достигает кульминации непосредственно после второй мировой войны с распространением по всей Западной Европе идей и практики welfare state, государства всеобщего благосостояния.

В этот момент демократия, по-видимому, должна была распространиться также на сферу международных отношений, ответив, наконец, в условиях послевоенной разрухи на призыв Иммануила Канта, сформулированный им в 1795 году в проекте «вечного мира». Новое расширение демократии получило выражение во «Всеобщей Декларации Прав Человека», разработанной под руководством французского юриста, профессора Рене Кассена и принятой в 1948 году Генеральной Ассамблеей ООН, а также в «Европейской Конвенции о защите прав человека и основных свобод», принятой странами-членами Совета Европы в 1950-м. Эта Конвенция замечательна тем, что не ограничивается провозглашением прав, но создает юридический орган для их защиты Европейский суд по правам человека, заседающий в Страсбурге.

Охватывая мысленным взором путь, проделанный от ограниченной демократии греческого полиса до первых попыток наднациональной демократии, как не восхититься уникальным вкладом Европы в расцвет демократии? Увы, такое воззрение на историю сквозь розовые очки уравновешивается другим, гораздо более мрачным взглядом. Ибо в политическом наследии Европы худшее соседствует с лучшим, и не будет преувеличением сказать, что Европа стоит также у истоков антидемократических течений, самых систематических и самых зловеще эффективных. Я ограничусь тем, что обрисую три большие системы: абсолютизм, революционную диктатуру и антиэгалитарную контрреволюцию.

* * *

Абсолютизм во многом обязан своим происхождением превратному истолкованию христианства, обожествившему монархию, исходя из слов Христа: «Отдайте кесарю кесарево, а Богу Богово». Эти слова не означают, конечно, будто кесарь это Бог, как раз наоборот. Но из них можно вывести идею о безразличии Бога к носителю политической власти (каким бы ни был этот кесарь, это Меня не касается, ибо «Мое царство не от мира сего»), либо идею о признании Богом законности монархии, по отношению к которой надо выполнять свои обязанности. Эта вторая интерпретация питает абсолютизм монархии по божественному праву, который приобрел архетипические черты во Франции XVII века. Король, легитимность которого основана на святости коронования, является источником всяческой власти. Он может выслушивать советы, но его решения должны исполняться беспрекословно. Эта абсолютная власть может установиться только в результате уничтожения всех посредствующих звеньев между Королем и его подданными: ни дворянство, ни духовенство, ни судьи, ни буржуа не могут выражать свое мнение от имени сословия или быть представленными какими-либо учреждениями, равно как и провинции не могут противиться королевской власти. Абсолютизм — это равенство и единообразие всех под властью одного, институциализирующегося в виде мощного центрального государства, представители которого управляют всеми территориями. Порядок главенствует над правосудием, а прогресс осуществляется исключительно Государством, вторгающимся во все области жизни. Франция, увы, имела много последователей по всем этим пунктам.

Над абсолютизмом, препятствующим зарождению любых форм политической жизни, за исключением придворных интриг да голодных бунтов, одержать верх может только революция, как это и произошло в 1789 году. Но всякая революция имеет тенденцию радикализироваться, пожирая собственных детей. Французский опыт показывает, что потребовалось менее трех лет, чтобы перейти от мирного этапа к этапу воинствующему, и менее четырех чтобы перейти от демократической революции к революционному террору, который выворачивает абсолютизм наизнанку, как перчатку, устанавливая кровавую тиранию захватившего власть миноритарного авангарда. Эта «клика» делает вид, будто выступает от имени всего народа, в действительности опираясь на милицию, которая говорит только на языке насилия. Она оправдывает свой террор угрозой со стороны внутреннего и внешнего врага и необходимостью диктатуры ради общественного спасения и рождения нового общества, освобожденного от угнетателей. Эти последние определяются абстрактными категориями (аристократия, высшее духовенство и так далее), независимо от реальных действий. Таким образом, целые семьи, включая детей, истребляются во имя свободы, равенства и братства. Пароксизм террора продолжался менее года, с 10 октября 1793 по 28 июля 1794-го, но оставил неизгладимый след в революционном воображении европейцев. И не надо быть великим провидцем, чтобы обнаружить его влияние на марксистско-ленинскую теорию и практику диктатуры пролетариата. Этой теории и практике, увы, предстояло господствовать в течение 34 лет, пока длился пароксизм сталинской власти, и продолжаться еще около 38 лет после смерти Сталина. Надо признать, что коммунистический тоталитаризм зародился в Европе и был порождением европейских теоретиков, среди которых французам принадлежит не последнее место.

Так возникло в Европе, часто при участии французских мыслителей, течение антиэгалитарной контрреволюции, нашедшее самое ужасное выражение в национал-социалистическом тоталитаризме. Подобно тому, как абсолютная Революция стремится обернуть абсолютизм в свою пользу, антиэгалитарная контрреволюция стремится не столько восстановить дореволюционную ситуацию, сколько обратить против революции механизм расправ, ею же созданный: диктатуру одной партии, периодические чистки в аппарате власти, создание образа «органического врага», призванного служить козлом отпущения (расовый враг тут заменяет классового), и осуществление геноцида в промышленных масштабах. Европа, таким образом, породила не только прекрасные идеалы свободы и прав человека; она также стала матерью красных и коричневых чудовищ, которые превратили XX век в один из самых трагических в истории человечества. В свете этой трагедии выглядит особенно невероятным произошедшее демократическое возрождение, выразившееся в создании на протяжении последних пятидесяти лет европейской конструкции, даже если это возрождение сопряжено с некоторыми опасностями.

Демократические достижения европейского строительства, начиная с 1950 года, не могут быть подвергнуты сомнению. Имеет смысл начать обзор этих достижений с мира между народами. Демократия, в самом широком понимании, неотделима от международного мира. С этой точки зрения надо признать, что она нова для Европы. Действительно, найдется весьма мало европейских государств, с которыми та же Франция не вела бы войн на протяжении последних двух столетий! А две мировые войны начинались сначала как европейские гражданские войны. Постепенная интеграция европейских экономик, начиная с «Объединения угля и стали» в 1950 году с последующим созданием «Общего рынка» в 1959-м и единого рынка в 1986 1992 годы, заканчивая Экономическим и Валютным союзом, равно как и последовательное географическое расширение Союза, который насчитывал сначала 6, затем 9, затем 10, 12 и, наконец, 15 стран-членов, все это сформировало общность интересов и привело к увеличению обменов всякого рода, делающих новый военный конфликт немыслимым. Более того: предоставив странам-членам новое пространство и новую систему ориентиров, Европа подтолкнула бывшие империи к тому, чтобы завершить, хотя и не без трудностей, демократический по самой своей природе процесс деколонизации, прозвучавший как отходная по националистическому милитаризму. Молодые европейцы, не знавшие ни мировой войны, ни войн за деколонизацию, меньше, чем старшее поколение, могут оценить, каким чудом было такое умиротворение.

Социальный прогресс имеет такое же значение, как и мир. Он является, главным образом, следствием экономического роста, опирающегося на сотрудничество и либерализацию торговли в Европе. Открытость европейской конкуренции заставила приспосабливаться сектора, чьи высокие прибыли были ранее защищены протекционистскими мерами, и оказала благоприятное воздействие на развитие секторов с высокой добавленной стоимостью, особенно в сфере обслуживания. В результате в добывающих отраслях произошел количественный и качественный скачок в профессиональной подготовке, а в перерабатывающих начался общий сдвиг в сторону профессий, связанных с большей ответственностью, с более высокой мерой взаимодействия и более высокими окладами. В 2000 году доля Евросоюза в мировом производстве приблизилась к доле США: соответственно, 20,3 и 21,9 процента.

В политическом плане построение Европы сопровождалось реальным развитием правового государства. Экономическое сотрудничество открыло путь к созданию институтов, в возрастающей степени обеспеченных международными договорами, служившими вехами в этом процессе. Это были договоры бессрочного действия. Самым важным среди них был Римский договор от 25 марта 1957 года, учредивший «Общий рынок» и создавший в Европе ранее не существовавшие институты. Один из них Европейский парламент, с 1979 года избираемый всеобщим голосованием; он медленно расширяет свои полномочия, переходя от чисто консультативной роли к участию в принятии решений. Но еще более решающую роль сыграл Европейский суд в Люксембурге. Он состоит из 13 членов и 6 помощников в ранге генеральных прокуроров, и все они назначаются сроком на шесть лет по общему согласию стран-членов. Своими историческими решениями, принятыми в 1963 1964 годах. Суд произвел нечто вроде юридического переворота, утвердив преимущество общеевропейского права, устанавливаемого «в собственном юридическом порядке», над национальным законодательством; прямое действие этого права в государствах-членах, когда граждане могут требовать его исполнения через суд; законную прерогативу Европейского суда контролировать соответствие национального законодательства общеевропейскому посредством обязательности обращения национальных судов к Европейскому суду по вопросам интерпретации, если гражданин указывает на противоречие между предъявляемой ему статьей национального кодекса и европейским правом. Таким образом, была создана новая иерархия норм, контролируемая судьями, что напоминает роль Верховного Суда в создании правового государства в Соединенных Штатах Америки.

Демократические завоевания, тем не менее, уязвимы перед лицом трех взаимосвязанных угроз: риска размывания Союза вследствие его расширения в результате вступления стран Восточной Европы; чувства отчуждения, испытываемого гражданами в связи со значительным дефицитом демократии в Европейском Союзе; усиления национализма перед лицом краткосрочных последствий открытия границ.

Риск размывания Союза в результате его расширения нельзя недооценивать. Страны­ кандидаты не имеют опыта совместного существования на протяжении пятидесяти лет, какой имеют страны-члены; их демократическая ориентация недостаточно устойчива в силу пережитков национализма тем более стойких, что именно они позволили им выжить. К тому же, процедуры Союза рискуют стать очень громоздкими из-за возросшего количества членов и уменьшившегося удельного веса больших демократических стран по сравнению с получающими равное представительство малыми странами. А большие нации, наименее расположенные к углублению Союза (как Великобритания) наверняка воспользуются расширением, чтобы отложить на неопределенный срок создание политической Европы.

Это может только усилить чувство отчуждения граждан перед лицом того, что им представляется как дефицит демократии в Европе. Действительно, объединенная Европа строилась «сверху», посредством договоров между правительствами, и «сбоку», посредством экономической интеграции, без достаточного внимания к политическому назначению Союза. Считалось, что лучше постепенно двигаться вперед, чем рисковать застыть на месте в бесконечных дискуссиях о целях интеграции. Однако, двигаясь, таким образом, Европа не могла сплотить граждан для осуществления своего проекта. Когда в 1980 90-х годах поднялась волна евроскептицизма и европессимизма, вызванная экономическим и социальным кризисом, и потребовалось придать новую динамику европейскому процессу, правительства, наконец, решились открыто присоединить политический проект к экономическому и социальному. В этом и состояла цель Маастрихтского договора 1992 года, утвердившего Европейский союз на трех столпах (сообщество, обусловленное единым рынком; внешняя политика и коллективная безопасность; правосудие и внутренние дела), положившего начало процессу создания единой валюты, установившего европейское гражданство, создавшего механизм совместных решений, принимаемых Комиссией, Советом министров и Европейским парламентом, и ограничившего круг вопросов, требующих единогласного решения. Это новое усилие, амбициозное, но запоздавшее, столкнулось с серьезными трудностями при ратификации Договора (с большим трудом полученное «да» на референдуме во Франции, два референдума, чтобы получить «да» в Дании): граждане, с которыми стали консультироваться слишком поздно, уже не обладали верой первопроходцев.

Дело в том, что в это же время в европейском общественном мнении громко заявила о себе националистическая реакция против открытости: социальные слои, наиболее затронутые экономической реструктуризацией, вызванной европейской открытостью и глобализацией, и наиболее чувствительные к присутствию многочисленных иммигрантов, плохо обеспеченных и потому склонных к право нарушениям, требуют защиты посредством закрытия национальных границ и поддаются упрощенным волюнтаристским призывам со стороны крайне левых и крайне правых. В первом туре последних президентских выборов во Франции 21 апреля 2002 года крайне правые и крайне левые недемократической ориентации получили соответственно около 20 и 10 процентов: вместе около трети голосов. И Франция в этом отношении не исключение: ультранационалистические течения достигают и превосходят 15 процентов в Австрии, Нидерландах, Италии, в некоторых немецких землях, во фламандской части Бельгии, 12 процентов в Дании, 9 процентов в Португалии. Не говоря уже о странах-кандидатах, где национал-популизм может доходить до 30 процентов, как в Румынии и Чехии.

* * *

Построение демократии в Европе, таким образом, не завершено. Нынешние трудности требуют двойного ответа: создания действительного политического союза и утверждения демократических ценностей внутри Союза.

В отношении создания действительного политического союза ситуация начинает выходить из тупика. Первый решающий шаг был мягко сделан и на уровне правительств, и на уровне общественного мнения: удалось снять психологический запрет с идеи Европейской конституции. Хотя в отношении содержания согласие пока остается минимальным, ведущие государственные деятели Европы рассматривают составление Конституции, которая представляла бы собой нечто большее, чем простая кодификация договоров, как возможный ответ на повторяющиеся упреки в недостаточном демократизме Европейского союза. Второй символический шаг был сделан в Ницце в декабре 2000 года, когда была принята «Хартия основных прав», которая могла бы послужить преамбулой к этой Конституции и уже разрешила некоторое число расхождений, в том числе относительно объема социальных прав и определения новых прав. Остается открытым вопрос институциональной архитектуры. Было бы преувеличением сказать, что он может быть быстро урегулирован. Однако наблюдается начало сближения позиций между Францией и Германией, которые были движущей силой европейского объединения со времен Робера Шумана и Конрада Аденауэра. Идея федерации была вновь выдвинута Йошкой Фишером 12 мая 2000 года в речи, в которой он изначально связал идеи Конституции и федерации. В течение последующего месяца французы открыто присоединились к идее Конституции и начали обсуждать, какого рода федерацию эта Конституция должна установить, противопоставляя «Соединенным Штатам Европы», за которые ратуют немцы, «федерацию национальных государств», предложенную Жаком IIIираком и Жаком Делором. Эта вторая формула указывает, что акцент должен быть сделан на власть государств, вступающих в федерацию, столько же, сколько на власть федерального центра: ведь каждое из них обладает своей специфической историей, иной традицией суверенитета, чем американские штаты; эта специфика не должна урезаться автоматическим расширением общеевропейского права. Главное для демократии построить европейский дом, в котором отношения между государствами строились бы скорее по федеративной логике, чем по межгосударственной. Действуя в таком духе, следовало бы превратить Еврокомиссию, которую мог бы возглавить человек, избираемым всеобщим голосованием европейцев, в исполнительный орган Союза, а также создать двухпалатный законодательный орган, в котором в одних случаях главенствующую роль могла бы играть палата, представляющая государства и выполняющая те же функции, что нынешний Совет министров, а в других палата, представляющая европейских избирателей, которая заняла бы место нынешнего Европарламента. Третьим шагом было бы создание Верховного суда, использующего богатый опыт нынешнего Европейского суда и обеспечивающего соблюдение основного пакта и европейского права на всех уровнях. В декабре 2001 года, на саммите в Ликене, было провозглашено создание «Конвента для разработки будущего Европы». Конвент должен состоять из 15 представителей национальных правительств, 30 представителей национальных парламентов и двух представителей от Комиссии; страны­ кандидаты получат места с совещательным голосом на тех же условиях. Председательство решено доверить Валери Жискар д'Эстену. Конвент уже начало обсуждения и консультации относительно проекта для Межгосударственной конференции в 2004 года: движение, таким образом, получило новый импульс.

Последствия расширения урегулировать труднее. После расширения будущая Комиссия будет насчитывать 27 членов, среди которых представители больших государств (с населением более 35 миллионов каждое) будут иметь только 20 процентов мест вместо 50-ти, которые они имеют сегодня. В Европейском совете, где голоса были перераспределены, государства, наиболее расположенные к созданию Союза 12 стран Евроленда, будут иметь всего 191 голос из 345, то есть 55 процентов, в то время как квалифицированное большинство установлено в 74 процента (258 голосов). В этих условиях государства, склоняющиеся к созданию Федерации, вероятно, попытаются установить между собой «усиленную кооперацию», которая стала возможна после Договора в Ницце, когда 8 государств потребовали такой кооперации без права вето, предоставляемого одному члену Совета. Такая усиленная кооперация не является каким-то чудодейственным решением, но она может служить прообразом будущей федерации, в то время как вновь вступающие страны будут постепенно осваивать коммунитарную политику. Евро, чей успех среди населения оказался значительным, могло бы, со своей стороны, привести к образованию своего рода пред-федерации.

Вторая срочная задача распространение демократических ценностей внутри Союза. Конечно, демократы могут довольно быстро найти консенсус относительно ценностей, лежащих в основе их убеждений. Труднее утвердить эти ценности в системе партий. Лично я в одной недавней статье («Commentaire», весна 2002) предложил четыре опорных пункта для новой демократической ориентации в Европе. Первое признание планетарного плюрализма, его распространение на все национальные пространства, дабы примирить необходимую открытость с уважением к особым идентичностям для защиты индивидов и коллективов. Второе признание федералистской логики в отношениях между всеми политическими формированиями, от локального до мирового уровня, включая национальный и европейский уровни. Третье определение полномочий других органов власти на полпути между «все решает экономика» либералов­глобалистов и «все решает политика» национал-волюнтаристов. Четвертое признание приоритета человеческой личности, какой бы она ни была, с ее неотчуждаемым достоинством и неизбежной слабостью, исключающее любую практику этнических, социальных или национальных чисток. Обширная программа!

У этой программы в Европе не много сторонников. Европейскому движению не хватает продолжателей и новых импульсов не столько на уровне политических предложений, сколько на уровне запросов, скорее, со стороны партий и лидеров, чем со стороны избирателей. Партийные структуры и политические элиты, находящиеся у власти в Европе, более склонны к тому, чтобы управлять старым континентом в соответствии с испытанными рецептами последних тридцати лет, чем к тому, чтобы стремиться навстречу будущему и отвечать на запросы молодого поколения, жаждущего широких перспектив, соответствующих новым временам, когда совершаются научные, технические, экономические, социальные и культурные революции, преобразующие мир. Приветствуя память выдающихся людей, которые, каждый по-своему, служили прогрессу демократической Европы, начиная с речи Робера Шумана 9 мая 1950 года, я желаю от всего сердца, чтобы заявило о себе новое поколение политических деятелей, мужчин и женщин, способных воплотить демократические надежды нашего общего будущего.

Перевел с французского Виктор Божович.

Хельмут Гсёлльпойнтнер. Изменяющийся объект. 1989Магдалена Абаканович. Клетка. 1981