Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К 25-летию Школы

Семинар

Тема номера

Тема номера

Гражданское общество

Точка зрения

История учит

Горизонты понимания

Горизонты понимания

№ 72 (1-2) 2017

Демократия: вызовы и цензоры (наследие А.Салмина)

Владимир Рыжков, политик, публицист

Прекрасная вещь — общение с мудрецом.

Аристофан

1.

Если после распада СССР и всего «восточного блока» стало модным рассуждать о «конце истории» и «последнем человеке»* , то в наши дни многие возглашают о «конце конца истории», о постзападном мире и даже о пост-западном Западе. Алармизм относительно кризиса либеральной демократии стал сегодня общим местом. Так, обозреватель газеты «Файнэншел Таймс» Гидеон Рахман пишет, что «авторитарная волна достигла Запада», сами западные общества разочаровались в демократии и возможно не так уж сильно, как полагали прежде, отличаются от недемократических незападных народов. Откат от стремления к либеральной демократии возник поначалу за пределами Запада — в России, Турции, на Филиппинах и ЮАР. А теперь антидемократическая волна достигла самих стран либерально-демократического «ядра»*.

Видимым свидетельством кризиса либеральной демократии стали подъем и порой даже победы в западных странах радикальных политиков-популистов, рост ксенофобии по отношению к мигрантам, падение доверия к демократическим институтам, растущая поддержка протекционизма и изоляционизма, кризис европейской интеграции.

На этом фоне откат России от демократии — Г. Рахман характеризует режим В. Путина как образец мягкого авторитаризма, «объединяющего в себе национализм, популизм, коррупцию, гонения на СМИ и тесный союз президента и богатейших олигархов»* — не кажется уже чем-то ненормальным. Скорее наоборот: получается, что именно Россия одной из первых открыла новые антилиберальные пути для всего мира — сделав акцент на военную и полицейскую силу государства, равнодушие к правам человека, агрессивную защиту эгоистически понимаемых «национальных интересов», протекционизм и монополизм в экономике и консервативный авторитаризм во внутренней политике. Может показаться, что Россия и Запад, вступив во внешнеполитическую конфронтацию, в своих внутренних процессах наоборот сближаются, нащупывая общие рельсы национализма, традиционализма, ксенофобии, протекционизма и свободы рук во внешней политике.

Мир накрыла «глобальная демократическая рецессия». Аналитический центр «Фридом Хаус», занимающийся оценкой состояния демократии в мире, пессимистичен в наши дни, как никогда: в 2015 году в 72 странах мира наблюдался упадок демократии — самое большое число стран с начала 2000-х годов*. Самые яркие примеры такого упадка наших дней, помимо России, — Турция, Польша и Венгрия.

Объявленный кризис либеральной демократии делает полезным возврат к идейным и теоретическим истокам этой политико-социальной системы и попытку отыскать и понять причины его современного упадка. Можно ли, опираясь на историю и теорию либеральной демократии, оценить пределы устойчивости и гибкости либеральной системы к изменениям? И какое отношение всё это имеет к России?

2.

Самое простое определение либеральной демократии — это демократия (народовластие), построенная на либеральных принципах и преследующая либеральные цели (то есть основанная не только на всеобщем избирательном праве и регулярных выборах власти, но и на реально защищенных гарантиях так называемой негативной свободы, то есть свободы человека от вмешательства государства и частных лиц в его политические и гражданские права, права на собственность, личную свободу, жизнь, на ассоциации, свободу совести и т.д.). Схожим образом определяет либеральную демократию Фукуяма: «учение о личной свободе и суверенитете народа»*.

Учение о личной свободе представлено в этой формуле либерализмом. А учение о народном суверенитете — демократией. В современной западной политии (термин Аристотеля, любимый экспертом Школы Алексеем Михайловичем Салминым (1951–2005)) сошлись воедино идеи либеральных философов, защитников правового государства, личной свободы и частной собственности — Дж. Локка, Ш. Монтеське, И. Канта и главного творца идеи народного суверенитета Ж.-Ж. Руссо*.

Для нас важно различать либерализм как корпус идей о личной свободе и правах человека, и демократию, в основе которой принцип народного суверенитета, воли всего народа или его большинства. Либерализм и демократия в наши дни взаимосвязаны, но по своей сути далеко не тождественны. В условиях демократии возможны нелиберальные выборы, а отдельные либеральные принципы (например, обеспечение священных прав частной собственности) могут утверждаться и в недемократических политиях — например, так были обеспечены незыблемые права частной собственности в самодержавной России XIX века.

Это различение позволяет нам увидеть некоторые важные причины и механизмы современных затруднений либеральной демократии не только на Западе, но и во всем мире. Зачастую то, что мы видим сегодня — это не что иное, как восстание народа (демократии) против либерализма. Или, иначе говоря, проявление неустранимого несовпадения народовластия и свободы.

3.

Противоречие между принципом личной свободы и принципом народного суверенитета было выявлено с самого начала формирования современного концепта либеральной демократии. Главная задача современной демократии — обеспечение самостоятельности, независимости, свободы личности, защищенных законом. Но как реально достичь этого как в условиях авторитарного абсолютизма, так и в условиях безраздельного торжества народного суверенитета (демократии)?

Первым соединил фундаментальные идеи личной свободы и демократии, предложив понимание демократии как системы, прежде всего, призванной обеспечить индивидуальную свободу, француз Бенжамен Констан*. Он разошелся в этом пункте с Руссо, утверждая ключевой конституционный принцип: не только суверенитет короля, но и суверенитет народа должен быть ограничен (правом), когда идет речь о гарантиях независимости личности, ее политических и гражданских правах.

Через сто лет после Б. Констана этот же принцип отстаивал русский философ Семен Франк. Его знаменитая формула гласила: «ценность демократии не в том, что она есть власть всех, а в том, что она есть свобода всех». Еще через полвека ту же мысль несколько иначе выразил теоретик открытого общества Карл Поппер: «демократию мы выбираем не потому, что она изобилует добродетелями, а чтобы избежать тирании». Понимание, что демократия, прежде всего, гарант свобод человека и гражданина, является основой современных представлений о системе либеральной демократии.

В XX веке мы увидели, как из демократии, из доведенного до крайности принципа народного суверенитета выросли такие крайние формы уничтожения личной свободы и самой жизни, такие перерождения и вырождения демократии, как российский, германский, итальянский, камбоджийский и другие тоталитаризмы — современная и исторически самая бесчеловечная форма тирании. Все это, как хорошо известно, освящалось «народом», делалось от его имени и даже в его интересах*. Тем самым в XX столетии народовластие показало не только свою хрупкость, но и потенциал превращения в свою полную противоположность.

4.

Если в эпоху зарождения (возрождения) идеи демократии в XVIII — начале XIX века (эпоха Просвещения) главным было ее философское, религиозное и этическое обоснования (права народа на воплощение суверенитета), то в наши дни, когда демократия, как кажется, победила и распространилась по всему миру (во всяком случае, как нормативный идеал), главным становится уже иное проблемное поле. А именно — озабоченность ее хрупкостью и поиски способов ее укрепления. В этом и заключается тема современных дискуссий о кризисе либеральной демократии. Демократия, как показала история, хрупка и неустойчива и содержит в себе потенциал как перерождения в тиранию, так и хаоса и разрушения либеральных свобод. Поэтому практическая задача состоит не столько в создании неразрушимой демократии, что в принципе невозможно, сколько в том, чтобы «застраховать ее от крайнего неразумия законодателей и от кипения гражданских и обычных человеческих страстей». Иными словами — изобрести не вечный двигатель, а машину с приспособлением для «защиты от дурака»*.

Применительно к трамповским США такую защиту чаще всего усматривают в системе сдержек и противовесов, мудро сконструированную отцами-основателями федерации в конце просветительского XVIII века. Применительно к Великобритании, с головой бросившейся в «Брекзит», надежды связывают с всегда открытой возможностью любому будущему правительству передумать (вместе с народом) и вернуть страну в ЕС. К тому же победа антиЕСовского референдума вовсе не означает отказа королевства от либеральных принципов внутри него.

Но вот уже применительно к Турции Эрдогана, проголосовавшей за сокращение демократических свобод на свободном референдуме (реализация суверенитета народа), не так просто увидеть возможности сохранения светского и демократического характера посткемалистской политии с ее значительным либеральным компонентом. Заложена ли вообще в турецкой политии защита от возрождения традиционного исламского общества и государства волей народа?

5.

Так что же может защитить и укрепить либеральную демократию? Все продолжающиеся споры относительно основ и перспектив демократии так или иначе восходят к фигуре ее первооткрывателя (для Нового времени) и ключевого теоретика — французского просветителя ЖанЖака Руссо (1712–1778). Именно он ясно и бескомпромиссно открыл и обосновал идею народа-суверена, создающего в результате общественного договора свою республику на основе общей воли, республику, обладающую высшим суверенитетом. Народ и только народ обладает здесь верховной властью. Это идеал прямой демократии, в ней правят все граждане, они же принимают для себя законы. В суверенном народном государстве «общей воли» «каждый из нас отдает свою личность и всю свою мощь под верховное руководство общей воли, и мы вместе принимаем каждого члена как нераздельную часть целого»*. Над народом-сувереном нет и не может быть никакой власти и воли, «нет и не может быть никакого основного закона, обязательного для Народа в целом, для него необязателен даже Общественный договор»*.

Внутри себя народ-суверен свободен, как и свободна каждая его часть — каждый отдельный человек, а если человек не хочет подчиняться общему закону и быть таким образом свободным — народ вправе заставить быть его свободным. Так народ-суверен, созданный свободной волей свободных людей для защиты общей и частной свободы, оборачивается своей противоположностью — абсолютной властью над человеком и абсолютным отрицанием свободы. Для обозначения этой неограниченной ничем тотальности А. Салмин вводит понятие «народмонада», то есть народ как нечто единое и неделимое* (тотальное и всевластное, ничем и никем неограниченное).

6.

После Руссо идея народа-суверена и идея демократии (народовластия, верховного народного суверенитета) становится самой влиятельной политической идеей и остается таковой вплоть до наших дней. Для якобинской диктатуры (1793–1794 гг.) и ее вождя М. Робеспьера идеи Руссо были путеводной нитью, включая обоснование революционного террора от имени и «в интересах» народа-монады*. Именно насильственный опыт Великой Французской революции выдвинул на первый план проблему ограничения и сдерживания власти уже не абсолютного монарха — короля, а нового абсолютного монарханарода (народа-монады). Эта проблема решается по наши дни.

Салмин называет теоретические открытия последних двух веков по «коррекции гена монады» «цензорами» (идеи и институты, цензурирующие страшные силы тотальности, насилия и подавления свободы, заложенные в идее народа-монады)*.

Первого такого «цензора» предложил английский философ и политик Эдмунд Берк (1729–1797) в своих «Размышлениях о революции во Франции», написанных по горячим следам событий (1790 г.). Он резко осудил кровавые эксцессы и сам принцип революции, разрывающий историческую и культурную преемственность.

Взамен Берк, не отвергая права народа на власть и на свободу, предложил ввести народ-монаду и ее действия в исторический и культурный контекст, в историческую традицию, предложил уважать не только волю ныне живущего народа-монады, но «и живших прежде» (людей). Развитие обществ должно идти не революционным, а эволюционным путем, на основании здравого смысла, а не страстных порывов. Если тексты Руссо — писания Нового времени, то «Берк указывает на важность политического “предания”»*.

Так было положено начало европейскому консерватизму Нового времени как идеологии и как политическому движению защиты свободы свободному от революционных крайностей.

Второй «цензор» для народа-монады был обоснован Иммануилом Кантом (1724– 1804). Если у Берка это эволюция, культура, традиция и здравый смысл, то у Канта на первый план выдвигается право. Для защиты от крайностей необходимо правовое государство, ставящее в рамки саму демократию (у Руссо над народом нет и не может быть никакого высшего закона).

Кант рационализирует христианский моральный закон (заповеди Бога) до своего «морального императива». Именно этот моральный императив должен лежать в основе государства и права, в том числе быть «политическим императивом» демократии. Ни верховная власть, ни народ не вправе попирать права друг друга, ибо это не может быть обосновано морально. Источник права — в доброй воле самих людей. Право само по себе ничем не гарантировано, но произвол еще хуже, и поэтому всегда следует выбирать право!*

Третий «цензор» был впервые осознан и обоснован на Британских островах, вырастая из общественной и политической практики растущей английской свободы. Это «цензор» плюрализма (гражданского общества), понимание того, что общество отнюдь не гомогенно и не состоит из людей-атомов (как у Руссо), но напротив, чрезвычайно сложно и плюралистично, и в нем каждый человек и группы людей вправе преследовать свои законные интересы. Согласование таких интересов лучше всего удается на среднем уровне (уровне ассоциаций). Свобода ассоциаций (гражданского общества) и личная свобода человека и его права (на жизнь, свободу и собственность) должны быть защищены конституцией, то есть неотменимым никем (ни властью, ни самим народом) высшим правом. «А покуда есть конституция, наше положение может иногда становиться весьма тяжелым, но никогда — неисправимо тяжелым»*.

За сто лет до Великой Французской революции Джон Локк (1632–1704) в «Опыте об истинном происхождении, области действия и цели гражданского правления» (1689 г.) теоретически обосновал модель конституционного либерального государства. В таком государстве гражданское общество в значительной мере автономно и само устанавливает нормы и правила мирного существования людей, а верховная власть ограничена и действует строго в рамках закона, не посягая на естественные и защищенные конституцией права граждан. Если власть посягает на естественные права людей, народ имеет право на восстание и восстановление конституционного порядка*.

7.

Так одновременно страшная и притягательная идея народа-монады Руссо победила со временем во всей Европе и за ее пределами (как нормативный идеал), но и была при этом теоретически ограничена сразу с трех сторон: мощными идеями цензорами культуры-традиции, верховенства права и автономии гражданского общества. Народ-суверен (демократия) был поставлен в рамки исторической преемственности и бережного отношения к преданию, неотменимого никем верховенства права, основанного на кантовском моральном императиве, а также защищенного конституцией плюрализма свободного гражданского общества. Нахождение органического синтеза (еще один любимый термин А. Салмина) сосуществования народа-суверена и цензоров его руссоистской общей воли (в том числе синтеза республиканизма и церковного авторитета) составляет основное содержание становления либеральной демократии в XIX–XX веках.

8.

После тоталитарного опыта XX века вопрос защиты свободы вновь встал в полный рост. Ни высокая культура, ни право, ни сложность гражданского общества не смогли на практике защитить Россию, Германию, Италию от крайне левой и крайне правой тирании. Современная демократия вновь была подвергнута переосмыслению. Карл Поппер (1902–1994) в 1945 году предложил строить ее на новом основании. Коль скоро ни традиция, ни право, ни мораль, ни сама сложность современного общества не могут предотвратить смерть свободы, то разумнее «основывать демократию на практическом принципе избегания тирании, чем на божественном или узаконенном праве людей на власть»*.

Задача эта, как представлял ее Поппер, во многом техническая: так сконструировать систему власти, чтобы исключить ее узурпацию тираном. «Как сконструировать такое государство, в котором от плохого правителя можно избавиться без кровопролития, без насилия?... это сугубо практическая, почти техническая проблема»*.

Йозеф Шумпетер (1883–1950) в книге «Капитализм, социализм и демократия» (1942 г.) предложил рассматривать демократию лишь как механизм выбора и легитимации власти (а не как особый тип общества или моральный принцип), в ней правят группы элит (а не народ), конкурирующие на выборах, подобно тому, как производители конкурируют за спрос потребителей (рыночный механизм). Роль народа не в том, чтобы править, а в том, чтобы на ограниченное время избирать представителей, которые и будут принимать решения. Главное это то, что возможность менять правительство на выборах защищает народ от тирании*. Салмин называет это «цензором Поппера», то есть минимальным набором технических (институциональных) решений, способных защитить свободу от несвободы (сменить власть без кровопролития).

В качестве такого «технического» механизма защиты свободы от тирании самым важным оказалась теория разделения властей, восходящая к Локку и Монтескье и впервые в полной мере реализованная отцами-основателями США с их знаменитой системой «сдержек и противовесов». Это исключительно важный пятый «цензор» Салмина — «цензор разделения властей», ставший в наши дни общепринятым (но далеко не везде в реальности работающим)*.

9.

Применительно к текущему кризису либеральной демократии на Западе и во всем мире исторический и теоретический анализ Салмина ясно свидетельствует о том, что в этом кризисе нет ничего принципиально нового. В либеральных демократиях всегда были и всегда будут силы, выступающие за авторитаризм, ограничение свобод, изоляцию, идеологический диктат, протекционизм, за традиционное и «закрытое общество» в противоположность модернизированному и «открытому». Эти силы находились и находятся вне сложившегося синтеза основных политических культур и идеологий, являются для исторически сложившегося либерально-демократического консенсуса маргинальными. Когдато эти силы расширяют свое влияние (особенно во время кризисов), а потом теряют. Однако после 1945 года пока нет примера, чтобы эти силы смогли опрокинуть где бы то ни было консолидированную либеральную демократию.

При всем этом народ всегда сохранял и сохраняет право сказать свое мнение. Он вправе, в частности:

— выразить недовольство последствиями глобализации (потеря рабочих мест, рост миграции, стагнация или падение доходов) и проголосовать за дезинтеграцию и (или) протекционизм (знаковые примеры — голосование за «Брекзит» и Трампа с его мексиканской стеной);

— выразить недовольство правящими элитами и сменить их на выборах (знаковые прецеденты Д. Трампа и Э. Макрона);

— проявить раздражение по отношению к «другим/чужим» (повышая проценты голосов, поданных за крайне правых — знаковый пример — почти больше трети голосов, отданных во втором туре французских президентских выборов за Марин Ле Пен);

— на свободном референдуме проголосовать за ограничение своих прав и свобод, за ослабление принципа разделения властей (как на референдуме в Турции, инициированном Эрдоганом).

Конечно, все эти события и решения потенциально угрожают либеральной демократии и не могут не тревожить сердца либералов и демократов. Но до сих пор либеральная демократия успешно использует все выработанные европейской мыслью «пять цензоров» Салмина и сохраняет высокую устойчивость (может быть — и то пока об этом рано говорить — за важным исключением Турции), в частности:

— уважая давние либеральные и демократические традиции;

— уважая основополагающее конституционное право (как например Лондон уважает права Шотландии решать свою судьбу);

— не покушаясь на гражданские и политические права граждан и на свободу плюралистического гражданского общества;

— соблюдая все технические процедуры демократии (включая Турцию);

— не нарушая принцип разделения властей (яркий пример тому — гавайский судья, отменивший указы Трампа)*.

Мы можем наблюдать на практике, что все выработанные за два века теоретические и институциональные цензоры для народа-монады успешно работают, при всем этом 1) оставляя народу-суверену Руссо право самому решать свою судьбу, 2) не давая ему в то же время зайти слишком далеко, 3) оставляя все возможности переменить решение (возможно, ошибочное), если в этом будет необходимость.

К тому же пессимистический взгляд на перспективы либеральной демократии не является единственно возможным, более чем вероятна и оптимистическая перспектива. Так, по мнению политолога Григория Голосова, «современный кризис демократии в западных странах … связан с тем, что там сложились предпосылки к переходу на новый уровень демократического развития», прежде всего, учитывая неизмеримо более высокий уровень образования, достатка и информированности современных людей. Все это вместе создает недовольство привилегиями и закрытостью правящих элит и запрос на реформы либеральной демократии, формы которых еще только предстоит изобрести*.

10.

Что же Россия? Прежде всего, совершенно очевидно, что в России никогда не было и нет либеральной демократии. Не является Россия и нелиберальной демократией. Г. Голосов и В. Гельман убеждены, что в России сегодня — авторитарный режим*, Е. Шульман считает режим «гибридным», но тоже — лишь как одной из разновидностей авторитаризма*.

Салмин в одной из последних своих работ характеризует российский политический режим 90-х годов XX века как «незрелую демократию» или недодемократию*. А режим, созданный В. Путиным к концу его первого президентского срока (2004 г.), — как модель «управляемой или авторитарной демократии»*.

Стало быть, анализ и выводы относительно кризиса либеральной демократии к России неприменимы. Неактуальны в этой связи для нас (по крайней мере, пока) и «цензоры» Салмина.

Для нас гораздо важнее другие цензоры, предохраняющие нас от сползания в прошлое, в практики тоталитарного государства (каким был СССР), для которого были характерны: 1) централизованное управление экономикой, 2) единственная массовая партия, мобилизующая население на «строительство социализма» или на борьбу с врагами, 3) монополия государства на СМИ, 4) террористическая и вездесущая тайная полиция, осуществляющая надзор над каждым человеком, 5) поклонение вождю, 6) единственная официальная идеология, обещающая в будущем построение совершенного общества, провозгласившая свое главенство над законностью и личностью*.

К счастью для нас, такие цензоры за 26 лет после прекращения существования СССР возникли и помогают нам сохранять свободу (пусть и далеко не в том объеме, как в либеральных демократиях). Самыми важными из существующих антитоталитарных цензоров, защищающих нас от ренессанса тоталитарного государства-монады, являются потенциально следующие 10 российских институтов:

— либеральная (основанная на идеях Руссо, Локка, Монтескье и Канта) Конституция 1993 г.;

— членство России в Совете Европы;

— наличие массовой частной собственности и рыночной экономики;

— федерализм и местное самоуправление;

— высокообразованное и урбанизированное общество;

— информационная и гуманитарная открытость страны, массовые социальные сети;

— отсутствие государственной идеологии, монополии государства на истину;

— широкое общественное неприятие политических репрессий; — регулярные выборы на многопартийной основе при всеобщем избирательном праве;

— живое гражданское общество (в том числе независимые НКО).

Многое из этой десятки «цензоров» является сегодня слабым, формальным, номинальным, выхолощенным (например, либеральная Конституция не уважается и не соблюдается властями и судами), но тем не менее все эти цензоры по отдельности и вместе взятые создают достаточную защиту от возврата в прошлое (своего рода кристаллическую решетку свободы). Более того, каждый из 10 цензоров является в принципе неустранимым. И каждый из них имеет огромный потенциал развития в направлении реальной демократии.

Всего этого пока недостаточно, чтобы обеспечить эволюцию России в направлении либеральной демократии, но более чем достаточно, чтобы исключить возврат страны в тоталитарное прошлое. «… Время жесткой диктатуры ушло. Она не является сегодня ни альтернативой путинизму, ни возможной траекторией самого путинизма»*.

В результате мы живем в состоянии застывшего равновесия, застоя, болота, когда государство не в состоянии подавить гражданское общество, даже слабое. А гражданское общество слишком слабо, чтобы навязать государству свою волю. Символом эпохи стал «ждун» — смешное, заплывшее жиром малоподвижное существо*.

Идеологическим обоснованием этого неразвития стала традиционалистская идеология «особого пути», позволяющая объяснить и оправдать неостановимое отставание России от либеральных соседей с запада, конфуцианских с востока и индуистских с юга. Элита использует застой для безудержного циничного обогащения, простой народ — для выживания, более или менее сносного.

11.

Каковы же, однако, перспективы либеральной демократии в России?

По мнению еще одного эксперта Школы Эрнеста Геллнера (1925–1995), самое важное для дела свободы не наличие демократии, а наличие гражданского общества. Сама демократия для своего возникновения нуждается в уже существующем гражданском обществе как необходимом своем основании*.

Гражданское общество возникает там, где экономическая сфера (основанная на частной собственности) отделяется от сферы политической (сферы власти). В Западной Европе была эпоха абсолютных централизованных монархий и зарождения индустриального капитализма. Там, где появляется автономная от государства экономическая сфера, создаются и минимально необходимые условия для либеральной демократии. Современная экономика требует экономического и идейного плюрализма (без последнего невозможен технологический прогресс). Рост экономики толкает общество и политическую систему к большей открытости и плюрализму. С этой точки зрения нет никаких фундаментальных причин, по которым в России в принципе невозможна либеральная демократия.

В то же время даже в мире индустриальной экономики и неудержимого роста экономики и технологий либеральная демократия не вырастает из гражданского общества автоматически. Для этого гражданское общество должно сначала подчинить себе государство, а потом договориться с ним о новых правилах игры.

Как это произошло в Европе?

Геллнер отыскивает в истории два пути к либеральной демократии:

1. Гражданская война, в ходе которой гражданское общество берет верх над государством (Англия XVII века, североамериканские колонии Англии, победившие в Войне за независимость в XVIII веке.)

2. Экономическое поражение государств, подавивших гражданское общество, от соседей, успешно развивающихся в результате возникшего синтеза государства и гражданского общества. «… Если государство одерживает победу над гражданским обществом, разрушает его или подчиняет себе, и все это происходит в окружении других стран, в мире, где экономический потенциал той или иной страны играет очень важную роль, тогда данное общество (как целое) платит высокую цену и, в конечном счете, чтобы наверстать экономические *.

Выберет ли Россия один из этих путей, придумает ли свой, третий путь, или вовсе останется жить с русским «ждуном», мы пока не знаем, но перспектива растущих экономических потерь и стратегического отставания от лидеров роста наметилась уже отчетливо. Как и связь этого отставания с подавлением государством гражданского общества.

12.

Как на этот же вопрос о нашем будущем отвечает Алексей Салмин?

Надо сказать, что он оставил нам в сентябре 2005 года куда больше горьких недоумений, чем ответов.

Россия 90-х годов была не плодом осмысленного проекта, а во многом хаотического разрушения советских институтов и неудачных попыток поставить на их место что-то новое*. Новые демократические институты вышли слабыми, многие старые (армия, суды, правоохранительные органы, бюрократия) вовсе не были реформированы и продолжали существовать в сталинско-брежневской парадигме, а место слабого гражданского общества заняли «злокачественные образования»: олигархи, кланы и клики. Часть институтов, жизненно необходимых для выживания либеральных демократий, вовсе не сложилась — защищающие общее благо общественные организации, местное самоуправление, партийная система. Лакуны заполнило государство, из чего во многом и вырос нынешний авторитаризм. Свод неотменяемого права (реальная конституция) пока не сформировался. Договор между государством и гражданским обществом также не состоялся, более того, наблюдается их конфронтация. Опыт перехода (транзита) к демократии как иберийских государств, так и стран Центральной и Восточной Европы к России по ряду причин неприменим.

Вот и вышло, что целое десятилетие 90-х под лозунгами демократии и рынка мы шли, в общем, непонятно куда, в предполагаемом направлении «всего хорошего».

В исторической перспективе судьба либеральной России, да и самой России зависит от преодоления нескольких «камней преткновения», для чего необходимы:

— появление в России среднего класса, как носителя идей и ценностей демократии и гражданского общества;

— формирование влиятельного и ответственного гражданского общества и договор между ним и государством;

аналитическое (экспертное) сообщество, способное справиться с исключительно сложными задачами интеллектуального обеспечения реформ и развития страны;

— решение проблемы национально-территориального устройства, шире — национального вопроса;

— консенсус в понимании русской истории, в частности в вопросе соотношения и преемственности (непреемственности) исторической (до 1917 г.) советской и современной России?

В избранной нами (и следующей анализу Салмина) теоретической перспективе будущее демократии в России в полной мере зависит от того, сформируется ли в ней руссоистский (то есть держащийся на системе взглядов Ж.-Ж. Руссо) народ (в нашем случае — гражданская многосоставная нация), осознающий себя сувереном (источником власти), как это предписывают России действующая Конституция 1993 года, приоритет международного права? Сможет ли он после того, как овладеет государством, сохранить целостность страны и создать продуктивный синтез гражданского общества и власти? Пока что такого народа нет, и Россия остается страной «подданных, а не граждан»*.

Рецепт успеха диалога власти и общества во имя развития страны Салмин видел в двух практически-политических областях:

— создании механизма и прецедента цивилизованной передачи власти;

— появлении элит и их преемственности*.

Со времени публикации его текстов прошло уже более 10 лет, а мы находимся, в общем и целом, в том же самом месте.

Был бы жив Салмин, он мог бы отпустить по этому поводу одну из любимых им горьких шуток:

«…Он повернул коня направо,

А сам налево поскакал…»

или

«… на палубу вышел

— А палубы нет…»

 

 

Джорджо де Кирико. Трубадур. 1950-е гг.Джорджо де Кирико. Одинокий поэт. Прим. 1965–1970