Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К 25-летию Школы

Семинар

Тема номера

Тема номера

Гражданское общество

Точка зрения

История учит

Горизонты понимания

Горизонты понимания

№ 72 (1-2) 2017

Россия между традиционализмом и модернизацией

Алексей Макаркин, первый вице-президент Центра политических технологий

Определений модернизации очень много, но я выбрал бы одно, основанное на альтернативе традиционализму, его трансформации. Традиционное общество строится на авторитете, традиции, связанной с предками, с семьей, с идеологией, навязанной режимом. Общество традиционное в значительной степени состоит из людей интегристского типа, которые существуют в жесткой системе представлений. Если из этой системы изъять хотя бы один компонент, то она начнет деформироваться, шататься. Поэтому людям, интегрированным в эту систему, необходимо сохранять целостность своего миропонимания.

Модернизация общества ведет к тому, что человек сохраняет за собой не только право на выбор, но и на то, чтобы самому конструировать свое миропонимание. Это миропонимание, безусловно, зависит от идеологии, от семейного опыта человека, от воспитания, от влияния социальной среды, но выбор всё-таки делает сам человек. Он может соединять в своем мироощущении различные элементы. Например, относить себя к христианской церкви и верить в переселение душ. Можно быть капиталистом и голосовать за левых. Для ортодоксального традиционализма это немыслимо, для политического модернизма — вполне возможно.

Такое модернистское миропонимание несовместимо с фанатизмом, оно предполагает право на сомнение, на иронию. Безусловно, есть ценности, к которым нельзя относиться иронично, но количество таких ценностей не бесконечно. Если без здоровой иронии и даже скепсиса относиться к окружающему миру или ни в чем не сомневаться, то это очень архаичный подход.

Современное российское общество в целом очень недалеко ушло от общества советского в социально-политическом плане. Экономика же отдалилась от СССР весьма существенно, несмотря на то, что командные высоты в экономике занимает государство, но это уже другая экономика с другими принципами и управлением, с другой системой отношений собственности.

Очень серьезно изменилась информационная картина, но сейчас иногда говорят, что мы возвращаемся к режиму Советского Союза в информационном смысле, но это не совсем так или, точнее, совсем не так. Скорее происходит движение к умеренно авторитарному правлению, но не к тоталитаризму или хотя бы жесткому авторитаризму.

Однако человек меняется куда медленнее, чем экономика, политика, медиа или культура. Известен классический пример про советскую перепись населения 1937 года. Прошло двадцать лет с момента прихода к власти большевиков и обнаружилось, что большинство советских людей, вроде уже переделанных, прошедших через очень серьезную кампанию по ликвидации неграмотности, которая сопровождалась идеологизацией общества и массированной пропагандой, оказались верующими. Это стало одной из причин, наверное, не главной, но значимой, почему результаты этой переписи были засекречены. Организаторы переписи были уничтожены физически. И потом была проведена другая перепись уже с результатами в большей степени соответствующими тому, что хотели видеть руководители страны.

Обратимся, однако, к более близким временам и посмотрим, каковы были запросы тех людей, которые двадцать пять лет назад голосовали на первых относительно свободных выборах 1989 года или полностью свободных выборах 1990-го. Эти запросы были достаточно сложными, так как советские люди уже прошли через советскую модернизацию, причем через два её этапа. Один этап был зверский, многие даже не считают его модернизацией. Совершенно зверская коллективизация, индустриализация, репрессии, но так создавалось новое общество. Так большевики решали задачи, которые не смогли решить имперские правители, то есть провести экономическую модернизацию страны, решить проблему образования, просвещения людей. Возник серьезнейший диссонанс между бурной индустриализацией страны последней четверти XIX века и политикой К. Победоносцева, идеолога контрреформ Александра III, охранения монархии. Среди прочего, это помешало решить задачу экономической модернизации империи в полном объеме. Большевики же, захватив власть, сразу сосредоточили усилия на массовом образовании неграмотного населения деревни, встроив в него революционные догмы и популистскую идеологию. И фактически одновременно был принят план электрификации страны в качестве стартового условия индустриализации.

Таким образом, первый этап модернизации пришелся на 30-е — 40-е довоенные годы прошлого века, а второй относится к периоду уже хрущевской оттепели, десталинизации, частичной реабилитации жертв репрессий, массового переселения людей из коммунальных квартир в отдельные квартиры, успехов в освоении космоса…

После смещения Н. Хрущева в 1964 году страна вступила в так называемую эпоху стабильности (застоя) — атмосферу относительного спокойствия и удовлетворенности населения, несмотря на товарный дефицит, спад экономики, проблемы внутри и вне страны. Модернизация была забыта, а главным источником оптимизма стала нефть.

Чего хотели люди от реформ в конце 80-х, в разгар горбачевской перестройки? Они хотели сохранения советского фундамента: гарантированного и бесплатного образования, здравоохранения, социальных благ. И при этом — достаточно серьезной корректировки советского строя. Их запрос, пожалуй, можно назвать умеренно модернистским, хотя как обычно, в обществе было много мифологии связанной с экономикой, хотели шведскую модель: казалось, что всё-таки она сохранила социализм, но не тот «реальный» — с уравниловкой и дефицитом. Словом, хотелось чего-то похожего на шведский социализм в сочетании с японскими темпами роста 70-х годов и советским величием.

Ещё хотели прекращения вмешательства государства в частную жизнь — это тоже очень важный модернистский момент. Чтобы частная жизнь не выносились на партийные собрания, что еще Высоцкий высмеивал.

Со временем хотели в ограниченных масштабах частную собственность. Причем это основывалось, в том числе, не только на неких теориях, но и на практике. Люди выезжали в страны Варшавского договора и потом рассказывали, что, например, в Венгрии, в ГДР — очень разных странах Варшавского договора (Венгрия была существенно более свободной страной, чем ГДР) — есть мелкая частная собственность: магазинчики, ремонтные мастерские и т. д. Неслучайно вначале кооперативное движение в СССР возникало именно в рамках этих идей. Почему бы человеку не заняться делами, которые для государства совсем уж избыточны.

В народе вызывали раздражение привилегии партийной номенклатуры, шли разговоры о корректировке идеологии, причем здесь опять-таки, как у нас часто бывает, искали аналогии в зарубежном опыте. Проблемой было непринятие частью населения официального атеизма. Советский человек воспитывался в общественной жизни как атеист. Но многие из тех, кто в целом придерживался советских или коммунистических взглядов, считали атеизм чересчур жестким. Советская идеология не могла дать внятные ответы на вопросы, которые волнуют, наверное, всех: о смысле жизни, о том, что ожидает человека после смерти. Религия на это дает ответы, испытанные временем. Таким образом, сложившийся в России режим можно рассматривать как умеренно модернистский, но с весьма укорененными в обществе традиционалистскими элементами.

Следует отметить важную особенность мироощущения значительной части российского общества — разочарование в либерализме и его ценностях, связанное с тем, что этот запрос не реализовался в начале 90-х годов, да и позже, например, в отношении справедливости и многих других ожиданий граждан. Сильнейший удар был нанесен по самоидентификации людей как граждан великой державы. В качестве компенсационного фактора произошло усиление ностальгии по СССР и связанных с прежним режимом представлениях о справедливости и порядке.

В современной России представления людей о правильном и должном носят очень сложный характер, включают в себя элементы конструирования. С одной стороны, большинство не придерживается одной идеологии, человек пытается все-таки размышлять, но с другой — размышляет он в рамках нормативности сложившейся в советское время. Причем нормативности не официальной, которая декларировалась с трибун, была построена на коммунистической идеологии, интернационализме, атеизме и так далее, а той, которая реально сложилась к концу перестроечных времен и включала в себя не только компоненты советской идеологии и практики, но и упомянутый набор запросов, который формировался внутри советского строя и был предъявлен в конце восьмидесятых годов.

Приведу некоторые данные опросов «Левада-центра», которые, на мой взгляд, отражают динамику общественных процессов в России.

Тема великой державы. Непременным критерием великой державы опрошенные граждане считают высокое благосостояние граждан (64%). Это означает, что люди не готовы до бесконечности затягивать пояса ради каких-то глобальных целей. В то же время мы видим, что за 15 лет резко — с 30% до 50% в восприятии граждан — возросла значимость такого фактора, как военная мощь, наличие ракетно-ядерного оружия. Очевидно, что эпоха господства мягкой силы еще не наступила — конфликты не ослабевают, мир, увы, вооружается: фактор ядерного паритета не исчерпан.

Но вот человек обращается к личной сфере жизни, где сталкивается с совсем другими проблемами. Например, кем он хотел бы видеть своего ребенка, когда тот вырос? Чуть больше людей, чем прежде, хотят видеть его офицером — но даже, когда государство наращивает военную мощь, увеличивает расходы на содержание военных, их оплату, поднимает престиж профессии, офицером своего ребенка в 2015 г. видели всего 11% (в 2004 году — 8%).

Куда чаще ребенку прочат карьеру врача (18% в 2015 году), существенно реже учителя (3%). Почему? Потому что врач может неплохо заработать, особенно в частных медучреждениях. Падает популярность профессий юриста, экономиста, финансиста, так как раньше повальное увлечение этими специальностями привело к перепроизводству специалистов и трудностям найти достойную работу в соответствующих сферах деятельности. Интересно, что на последнем месте — священник (меньше 1%). И это притом, что официальная политкорректная позиция в настоящее время заключается в признании значительной роли православия и церкви в стране, уважении к традициям, истории. Но своего ребенка священником родители видеть явно не хотят, эта профессия еще менее популярна, чем офицерская.

Что ещё важно для общества в семейном контексте? Какие качества люди хотели бы воспитать в своих детях? Опрос «Левада-центра» показывает, что в основном это качества, ориентированные на умение добиваться своих целей (49% в 2014 году), умение общаться с людьми (38%), хорошие манеры (37%). В первой тройке, таким образом, присутствует то, что очень важно для самопрезентации, для карьеры. В то же время стремление к успеху ценится не очень высоко, хотя за 6 лет этот показатель вырос с 15 до 20%. Вероятно, прямо говорить, что стремишься к успеху, как-то не очень принято, хотя все качества первой тройки явно ориентированы на успех. Дело, видимо, в том, что коллективистские установки и установки и личностные устремления носят разный характер. Первые более традиционалистские и демонстративные, вторые — куда более индивидуалистичные, модернистские, и их не принято декларировать.

Какую роль в обществе играет религия? С 2005 по 2016 год почти вдвое снизилось количество людей, которые считают, что религия для них играет очень важную роль (более размытый вариант ответа — «довольно важную» — выбирают 27–28% респондентов — здесь наблюдается стабильность). Представление о религии как ценностном императиве теряет сторонников. Общество, в основном светское, не склонно конфликтовать с церковью. Но когда девушки пляшут в храме, люди не довольны, считая это осквернением сакрального пространства верующих. Однако если церковь выходит за традиционные пределы служения, общество относится к этому неоднозначно. Это, в частности, показала дискуссия по поводу преподавания Закона Божьего в средней школе. Позицию церкви поддерживают только 13% респондентов. Почти пятая часть (19%), согласно другому опросу 2016 года, придерживается полностью светской позиции, как во Франции, где любая религия исключена из образовательных программ уже более ста лет. И 61% респондентов согласны, чтобы их дети изучали основы религиозной нравственности и историю религии по желанию, факультативно.

Одна из главных особенностей советского общества — система запретов и санкций в механизме поддержания нормативного поведения. Однако, если рассмотреть, например, тему абортов, то запреты в СССР практически не действовали: хотя церковь всегда была категорически против, общество было весьма толерантно, в том числе из-за отсутствия культуры регулирования беременности. Категорически запретительной позиции в 2015 году придерживались лишь 3% опрошенных. Большинство считают, что либо ограничений практически не должно быть (51%), либо они должны быть, но при сохранении права «по показаниям» и в определенных обстоятельствах. Семь лет назад таких было вдвое меньше. В то же время уменьшилось количество тех, кто выступает за аборты без ограничений (в 1998 году — 65%), хотя их всё равно больше половины населения.

Еще один вопрос: должно ли государство предпринимать меры по предотвращению абортов? Две трети говорят, что это частная жизнь человека, в которую государство не должно вмешиваться. За вмешательство высказались всего 20% опрошенных.

А вот другой, тяжелый. вопрос — это то, что в советском обществе являлось уголовно наказуемым — гомосексуализм. И здесь мы видим, что опять-таки произошло определенное смягчение нравов, то есть за возвращение к репрессивной советской модели выступают только 13% (в 2013 году). Однако, хотя люди против того, чтобы наказывать гомосексуалов за сам факт нетрадиционных отношений, большинство отказывает им в праве быть нормальными. Если аборты могут быть нормой, то нетрадиционные сексуальные отношения нормой не признаются. Люди считают, что гомосексуалов надо лечить (38%), что в современном западном обществе вызывает ужас. В Англии хорошо известна история выдающегося британского инноватора и математика Тьюринга, которому в 50-е годы предложили такие услуги, в результате чего он покончил с собой.

Что касается пропаганды и публичных проявлений гомосексуальности, то только 14% респондентов занимают в той или иной степени толерантную позицию, 48% «определенно считают», что государство должно пресекать любые публичные проявления гомосексуальности, 25% склоняются к такой позиции. Такая жесткость отчасти объясняется тем, что люди опасаются за своих детей, которые окажутся недостаточно стойкими и перестанут быть «нормальными», «таким как все».

Ещё один интересный вопрос, обсуждаемый в обществе и в СМИ: имеют ли родители подростка право наказывать его? В советское время официальная педагогика категорически считала физическое наказание неприемлемым, однако на бытовом уровне оно было распространено. Сейчас общество по этому поводу разделено: увеличилось количество тех, кто в каких-то случаях считает наказание возможным (с 27% в 2000 году до 38% в 2015-м), но всё равно большинство (53% в 2015-м) выступает против. Похоже, и здесь общество не очень стремится к архаизму, хотя консерватизм очевиден.

Общество воспринимает взаимодействие с властью и свою частную жизнь как два разных экзистенциальных уровня. Оно готово передать власти ответственность за безопасность и развитие страны, а взамен готово, по сути, не вмешиваться в действия государства, если оно обеспечивает терпимые условия жизни. Это вполне традиционалистская, основанная на патернализме, модель отношений власти и общества.

Говоря в целом, наше общество стало куда более циничным, чем даже советское. Если у позднесоветского человека еще было представление, что в стране остались честные политики, то сейчас доминирует ощущение, что правду не говорит никто — ни власть, ни оппозиция. Поэтому из массива информации проще выбрать ту, которая активно продвигается в лояльных власти СМИ и ближе миропониманию человека именно из-за простоты идеи патриотизма и величия страны, построенного на военной мощи, способной противостоять «враждебному окружению».

Однако в частной жизни общество гораздо более активно, более разборчиво. Например, своего ребенка в армию россияне обычно отдавать не торопятся, особенно если не уверены, что он будет служить не очень далеко от дома. При этом частная жизнь обычно не связана с публичным самовыражением, которое может быть чревато риском поплатиться за слишком активную его демонстрацию. Если живешь своей сугубо частной жизнью, особо не лезешь в публичное пространство, законов не нарушаешь, то можешь позволять себе достаточно много, и государству ты не интересен. Такие отношения соответствуют запросу большинства общества в настоящий момент.

И, наконец, любопытный рейтинг великих национальных деятелей из опросов, которые проводились в Британии, Франции и России. Хотя в российском обществе обнаруживаются существенные модернистские процессы в выборе своих великих деятелей, Россия куда более традиционалистская, чем европейские страны. У нас практически нет персонажей из жизни, понятной и близкой простым гражданам. Наша история связана, прежде всего, со строителями великого государства, расширением жизненного пространства, в том числе ценой огромных человеческих потерь.

В Великобритании опрос показал нетривиальный подход людей к выбору великих британцев. В список попали прославившиеся великими деяниями и просто яркие люди, оставившие след в сознании сограждан. После Черчилля вторым оказался Брюнель, имя которого мало что говорит небританцам. Это один из ведущих британских инженеров XIX века, который строил мосты, туннели, много работал в сфере железнодорожного строительства. Надо ли говорить, кто такие Леннон и принцесса Диана?

Выбор французов в большой степени отражает культурную и демократическую традицию. В десятку великих французов попали актеры страны, Бурвиль и Колюш, певица Эдит Пиаф... В российской же десятке — сплошные государственнические и военные деятели: Александр Невский, Столыпин, Сталин, Суворов…. Хорошо, что не забыли про Пушкина, Менделеева, Достоевского; чего не скажешь о деятелях современной культуры. Такова наша культурно-историческая традиция.

Однако нельзя сказать, что российское общество совсем уж традиционалистское и модернизм нам заказан. Качества современного общества приобретаются в процессе развития, их можно взращивать, преодолевая инерцию традиций. Ситуация не безнадёжна, как полагают те, кто считает, что у нас ничего не получится. Надо работать, чтобы достойно жить.

Жан Дюбюффе. Сидящая фигура II. 1967Александер Кольдер. Страус. 1950