Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К 25-летию Школы

Семинар

Тема номера

Тема номера

Гражданское общество

Точка зрения

История учит

Горизонты понимания

Горизонты понимания

№ 72 (1-2) 2017

Хельсинские соглашения: права человека в "европейском международном обществе" и в СССР

Юрий Слинько, независимый исследователь

1 августа 1975 года между представителями 32 европейских государств, СССР, США и Канады был подписан Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Этот договор продолжает и сегодня обсуждаться в мире, поскольку все представители стран-подписантов даже спустя десятилетия обращаются к его нормам. Но факт, подчеркивающий значимость документа как одного из столпов современного международного права, вовсе не означает, что все статьи Хельсинкских соглашений соблюдаются государствами.

Двойственная природа договора, который признается государствами, но ими же и нарушается, свидетельствует скорее о парадоксе восприятия исторической роли соглашений. С одной стороны, они рассматриваются исследователями как часть процесса «разрядки международной напряженности», а с другой — как попытка сохранения status quo двух противоборствующих лагерей: капиталистического и социалистического. Не менее парадоксально и то, что Запад и страны Варшавского договора одинаково восприняли подписание соглашений как свою дипломатическую победу. В СССР этому акту покровительствовал лично Л. И. Брежнев, а итоговая редакция документа неожиданно была полностью опубликована в газетах «Правда» и «Известия» от 2 августа 1975 года. При этом Г. Киссинджер, бывший в то время Государственным секретарем США, признавался, что не ожидал от СССР подписания соглашений в том виде, в котором они были приняты и не верил в эффективность «третьей корзины»*.

Множество фактов говорит о том, что речь в данном случае идет не просто об идеологической игре той или иной державы, стремящейся скрыть свой дипломатический провал с помощью пропаганды. Водораздел пролегал гораздо глубже, на концептуальном уровне, прежде всего в области «прав человека». Многие исследователи отмечают, что их недопонимание проявилось еще на этапе обсуждения Всеобщей декларации прав человека*. Во-первых, официальная коммунистическая идеология позволяла рассматривать внутреннее устройство СССР как исключительно гуманистическое с точки зрения базовых экономических и социальных прав индивида. Во-вторых, уже в то время появление Декларации рассматривалось рядом стран как угроза государственному суверенитету*. В статье предпринята попытка рассмотреть Хельсинкские соглашения с позиций английской школы международных отношений.

***

Английскую школу международных отношений невозможно представить без имплицитного допущения о существовании «международного общества» (international society). Концепцию такого практически надгосударственного «общества» государств, объединенных общими ценностями и интересами, впервые описал современный выдающийся теоретик международных отношений Хедли Булл. В своем труде «Анархическое общество» (1977)* он предложил набор институций и институтов, которые присущи такой системе взаимодействия государств: война, международное право, дипломатия, баланс сил и great power management — «ответственность великих держав».

Этот набор был и остается релевантным для той исторической системы взаимодействия государств, которую в английской школе принято сегодня называть «европейским международным обществом». Европейские державы, пусть и не всегда осознанно, использовали именно эти институты и инструменты в своей внешней политике, а отдельные мыслители стремились их концептуализировать, начиная с Гуго Гроция и его трактата «Три книги о праве войны и мира» (1625)*. Многие из принципов, что берут начало в названных выше институтах, стали востребованы не только внутри расширяющегося «европейского общества», но и далеко за его пределами: сложно представить современную международную организацию, которая игнорировала бы их.

Достаточно ли признавать легитимность пяти перечисленных институций и институтов, чтобы стать региональной частью «международного общества»? Если мы отвечаем на этот вопрос утвердительно, следует признать, что Хельсинкские соглашения — это документ международного права, закрепляющий не только status quo крупных держав, но и апеллирующий к вопросам безопасности, что полностью отвечает требованиям существования международного общества.

Однако из истории видно, что формальной декларации «правил игры» при этом недостаточно. Политика разрядки в отношениях СССР и Запада продлилась недолго. Даже события последних десятилетий показывают, что Россия как правопреемница СССР отнюдь не всегда соглашается с решениями Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ), международного института, который появился фактически в ходе подписания Хельсинкских соглашений.

Такое несоответствие юридических норм и практики их применения может объясняться тем, что вхождение в международное общество не обязательно сводится к формальному соглашению между государственными институтами. Акторами такого договора могут быть и индивиды, люди, осваивающие ценности, которые провозглашаются институтами международного общества. Хотя все теоретики Английской школы подчеркивают значение негосударственных, общественных организаций, людей (individuals), политиков (states persons) и общественной дипломатии, внутри школы существует ряд концептуальных противоречий. А именно — речь идет о ревизии концептуального аппарата, проделанной Барри Бьюзеном в книге «От международного к мировому обществу?»*.

Ее автор указывает на противоречия двух течений внутри школы: если Хедли Булл мыслил в более реалистичной манере, и в центре его анализа оставались коалиции, системы государств (находящиеся под влиянием общечеловеческих ценностей, верований и т.п.), то Раймонд Джон Винсент со своими последователями видел различие между международным обществом и мировым обществом (international society и world society). Полагая, что именно последняя категория является выражением чаяний всемирного гражданского общества (развитие идей И. Канта), тогда как любое государство или система государств, согласно его логике, наделены репрессивными функциями. При этом важно подчеркнуть, что начавшиеся дебаты, положившие начало делению теоретиков школы на плюралистов и солидаристов, не умаляют того факта, что в самой сути английской школы, ее методологическом основании, лежит подход, базирующийся на анализе интеллектуальной, а не практической истории*. Поэтому споры о том, что понимается под «международным обществом», «мировым обществом» или «международной системой» (и учитывая, что Б. Бьюзен добавляет еще и свою категорию — «interhuman society» (межчеловеческое сообщество)), не должны мешать пониманию того факта, что актором международных отношений может выступать индивид. Поскольку взаимодействие людей и социальных групп всегда предшествовало становлению международного общества с точки зрения «отцов-основателей» школы Х. Булла и М. Вайта.

Неудивительно, что более заметный и весомый вклад в исследования прав человека в международных отношениях внесло при этом крыло солидаристов — теоретиков, оправдывающих давление на государства, которые нарушают базовые права человека. К примеру, один их них, Гаррет Гонг, описал процесс вступления государства в международное общество с помощью термина state socializing. А ценности, которые подлежат интериоризации, были названы им standards of civilization (стандартами, образцами цивилизации). В его оптике признанное цивилизованным государство обязательно разделяет с международным обществом взгляд на базовые права человека, поддерживает его «бюрократическую структуру», является субъектом международного права, осуществляет дипломатическое общение и признает нормы и процедуры этого общества*.

Уже упомянутый выше Дж. Винсент в своей книге «Права человека и международные отношения» показал, что не случайно именно права человека становятся важным аспектом мировой политики*. В основе его аргументации лежит как сам характер фундаментальных, общих для всего человечества прав, так и исторический контекст достижения и приобретения этих прав.

Тезис о том, что права человека могут выступать в качестве «универсальных стандартов» (Дж. Винсент) или «стандартов цивилизации» (Г. Гонг), разделяется сегодня многими учеными. Если первое поколение теоретиков английской школы относилось довольно скептически к роли прав человека, то после появления книги Дж. Винсента академическое сообщество изменило свое мнение. И, более того, стали появляться статьи, авторы которых писали о правах человека как о «новом стандарте цивилизации»*.

В этом же контексте уместно вспомнить и о Николасе Уилере и его монографии «Спасение чужеземцев», в которой он исследует проблему легитимности гуманитарных интервенций. Один из его главных тезисов состоит в различении «силы [power], которая основана на доминировании и военной мощи, [force] от легитимной силы, основанной на общих разделяемых нормах»*.

Практически все исследователи, касавшиеся темы Хельсинкских соглашений, подчеркивали и подчеркивают роль активистов за права человека в подписании итогового договора. Борьба за универсальные права происходила скорее не с помощью, а вопреки мнению большинства политиков, которые скептически относились к идеям «третьей корзины». Таким образом, теоретическая рамка английской школы позволяет рассматривать Хельсинкские соглашения как «стандарты цивилизации», в которых «права человека» предстают институтом влияния «мирового общества» на политическую среду.

***

В нормативном смысле СССР всегда декларировал солидарность с представлениями Запада о правах человека. В каком-то виде «стандарты цивилизации» всегда присутствовали в советской правовой системе, но играли бутафорскую роль: эти ценности не были интериоризированы людьми, принимающими решения. Даже «Сталинская конституция» 1936 года столь удачно мимикрировала под стандарты европейских демократий, что американские юристы долгое время занимались сравнением этого документа с западными конституциями. Разумеется, конституция была рассчитана на создание внешнего имиджа, иначе репрессированные «классовые враги» пользовались бы правом и на неприкосновенность жилища и тайну переписки, а «религиозники» (так называли духовенство и верующих), особенно пострадавшие от Большого террора 1937–1938 годов, могли бы апеллировать к нормам свободы совести в Конституции СССР.

Многие западные юристы справедливо отмечали, что «права человека» в СССР и на Западе — термины с разной семантикой*.

Однако они же стремились дать этому факту «нормативистское» объяснение, игнорирующее не только политику, но и реалии советской правовой системы. Главное заблуждение целой плеяды авторов состояло в тезисе, что «советское понимание прав человека имело свои сильные и слабые стороны, как и западное»*. Вера в существование социалистического права (или «социалистической законности»), основанного на марксистских догмах, правовом позитивизме и классовой теории, активно поддерживалась многими западными интеллектуалами.

Такой взгляд на право в СССР (и как следствие — на права человека) имеет свои пределы. Он не учитывает, как поменялось восприятие права и его философия после опыта тоталитарных государств. В ситуации, когда даже право на жизнь не было гарантировано, дискуссии о балансе социально-экономических и политических (либеральных) прав выглядят, по меньшей мере, странно. Совершенно очевидно, что вопрос касается фундаментальных принципов права — а именно принятия или отторжения обществом принципа верховенства права.

Чтобы убедиться в том, что к моменту подписания Хельсинкских соглашений ситуация с правами человека в СССР не изменилась, достаточно взглянуть на документы, которые создавали советские правозащитники, а также на то, как Политбюро реагировало на их появление.

С тех пор как права человека стали неотъемлемой частью внешней политики государств, чему коренным образом способствовали заключенные в 1975 году соглашения, линия защиты советских политиков строилась исключительно на мифе об особом социалистическом праве, которое защищает социальные и экономические интересы граждан. В документах, которые выходили из-под пера деятелей компартии, это особенно хорошо видно: «Мы в Советском Союзе гордимся тем, что социалистическая революция, наш строй не только провозгласили, но и реально обеспечили всем советским людям право на труд, на образование, на социальное обеспечение, на бесплатную медицинскую помощь, на отдых и действительно гарантируют эти права»*.

Реальное положение дел, между тем, описывалось советскими правозащитниками из Московской Хельсинкской группы, которые фиксировали регулярно нарушения прав именно в социально-экономической сфере — начиная от репрессий в отношении рабочих, которые участвовали в забастовках, и заканчивая ущемлением прав нетрудоспособного населения*. Что уж говорить о том, что профсоюзы в СССР представляли собой скорее филиалы правящей партии, нежели реальную политическую силу.

Почему Хельсинкские соглашения все же были подписаны Л.И. Брежневым? Скорее всего, «третья корзина» не была воспринята всерьез советским руководством, которое рассматривало подписание соглашений как свою исключительную геополитическую победу. И даже несмотря на то, что сегодня многие исследователи отводят заметную роль в падении СССР активистам борьбы за права человека*, политические риски Политбюро на самом деле были не столь велики. Об этом свидетельствует, в частности, та легкость, с которой правозащитники подвергались репрессиям после подписания Заключительного акта («Московская Хельсинкская группа» дефакто прекратила свое существование к 1982 году). Институты международного права вряд ли могут существовать в условиях, когда одна из сторон не выполняет взятые на себя обязательства. Иммануил Кант в трактате «К вечному миру» писал: «Ни один мирный договор не должен считаться таковым, если при его заключении тайно сохраняется основание для будущей войны»*.

Из этой плоскости очевидно, почему СССР не стал частью «международного общества». Причиной этому во многом стали противоречия, не объяснимые ни в терминах идеологического мышления, ни в юридическом контексте. Как справедливо отмечал Дж. Винсент, права человека — одна из тех областей политики, которая призвана создавать общий для государств вокабуляр*. Если расширить эту метафору, то СССР и Запад разговаривали на абсолютно разных языках.

Ключевым провалом СССР стало непонимание того, что невозможно стать членом международного общества (к чему по-своему стремилось политбюро партии), создавая лишь видимость принадлежности к «цивилизации» и ограждая индивидов как акторов от участия в международной политике. В условиях, когда железный занавес уже не способен был помешать изданию «Архипелага ГУЛАГа» на Западе и общению людей из двух враждующих лагерей, сохранять иллюзию благополучия становится невозможно. Об этом в трактате «К вечному миру» пророчески писал И. Кант: «Более или менее тесное общение между народами земли развилось всюду настолько, что нарушение права в одном месте чувствуется во всех других. Из этого видно, что идея права всемирного гражданства есть не фантастическое или нелепое представление о праве, а необходимое дополнение неписаного кодекса государственного и международного права к публичному праву человека вообще и потому к вечному миру»*.

Мог ли СССР стать частью «европейского международного общества»? Скорее всего, не мог в силу того, что руководство так и не восприняло те ценности, которые провозглашают правозащитники. Даже М. С. Горбачев на Вашингтонском саммите 1987 года (о котором сегодня все вспоминают исключительно в контексте вопросов, связанных с сокращением ядерных вооружений) на беспокойство лидеров США о правах человека в СССР ответил: «Какое моральное право вы имеете читать нам лекции?»*.

Глубокое недопонимание здесь состоит в том, что «читает лекции» в данном случае не конкретное должностное лицо из США, а «world society» — цивилизация, верящая в моральные ценности. Поэтому и тот якобы вред, который Запад нанес СССР через обсуждение вопроса о правах человека, в целом является легитимным актом сдерживания репрессивного аппарата государства, поскольку речь в этом случае идет не столько о внешней политике или имидже, сколько о судьбах и чаяниях миллионов людей.

В этой связи критика со стороны левых, касающаяся «культурного империализма» США, выглядит довольно блекло. Недостаточно просто сказать, что государство «А» стремится использовать распространение культуры в государстве «Б» ради своих политических целей. При попытке отойти от конспирологических теорий становится очевидно, что такому анализу не хватает внутренней логики. Сторонники идеи «культурного империализма» не видят, что главным выгодоприобретателем и лоббистом таких сложных культурных отношений являются не государства, а люди как участники сложной сети международных организаций, сотрудничающих в области торговли, образования, науки. И даже если принять на веру, что давление Запада — это культурный империализм, то какого рода империалистом выступал СССР, когда боролся с инакомыслием не только внутри своего государства?

Спустя много лет со времени падения СССР, российское руководство воспринимает обсуждение прав человека как атаку на свой суверенитет.

Следование старому советскому дискурсу в этой сфере очевидно, и это является не только косвенным подтверждением необходимости интериоризации цивилизационных ценностей для вхождения страны в систему международного общества.

Гарри Бертойя. Шкала. 1973-1974