Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К 25-летию Школы

Семинар

Тема номера

Тема номера

Гражданское общество

Точка зрения

История учит

Горизонты понимания

Горизонты понимания

№ 72 (1-2) 2017

Карл Маркс: человек, который изобрел "локомотив истории"

Андрей Захаров, политолог, доцент факультета истории, политологии и права РГГУ

Любому образованному человеку известно, что Карл Маркс — великий мыслитель, создавший доктрину, реализация которой в ХХ столетии радикально изменила облик мира. На протяжении долгого времени содержание этой доктрины, ее суть и основополагающие принципы были главным предметом интереса, когда речь заходила о марксизме. Однако для людей, читающих по-русски, сам ее творец оставался как бы в тени, что было вполне объяснимо: в Советском Союзе отношение к личности Маркса было, мягко говоря, неоднозначным — в первую очередь из-за того, что вождь мирового пролетариата долго сомневался в возможности марксистской революции в такой неразвитой стране, как Россия, да и славянский мир в целом был в его глазах символом европейской отсталости и косности*Об отношении основателей марксизма к славянам в частности и «реакционным народам» в целом см.: Ульянов Н.И. Замолчанный Маркс // Он же. Скрипты: Сборник статей. Анн-Арбор, Мичиган: Эрмитаж, 1981. С. 119–148..

Столь же не везет ему и в постсоветский период, когда «имя Маркса, как и его учение, если не предано проклятию в нашей стране, то, во всяком случае, вычеркнуто из списка обязательной и даже желательной для чтения литературы»*.

Биография Маркса, между тем, очень интересна и поучительна. Основной вывод, который можно сделать, изучая ее, состоит в следующем: иногда — и вероятно, чаще всего — оглушительные по своей силе и влиятельности идеи творятся вполне обычными людьми, которые, подобно большинству из нас, думают и чувствуют в плену удручающих жизненных обстоятельств и далеко не полностью предвидят последствия своих умственных построений. Великой личностью крайне редко становятся при жизни.

Карл Маркс, появившийся на свет в 1818 году в маленьком немецком городке Трир, где было всего 12 тысяч обитателей, был крайне раздражительным и предельно неуживчивым человеком, постоянно роптавшим на мир. И это недовольство можно понять, поскольку жизнь его складывалась нелегко. Как пишут биографы, он очень любил своего отца, который умер рано, и недолюбливал мать, которая прожила гораздо дольше и долгое время не позволяла ему вступить в обладание отцовским наследством. Обожаемая им жена, которой он не был верен, скончалась от рака, прожив полную невзгод и горестей жизнь, а большинство детей умерли в юности. Всю взрослую жизнь его мучила инфекция, вызывавшая язвы на лице — отсюда грандиозная борода, которой он украшал себя со зрелых лет. Презирая капитализм, Маркс очень и очень ценил деньги, которых ему не хватало почти всегда (бытовая сторона жизни великого человека не подтверждает заявления немецкого социалиста Франца Меринга, его первого биографа, о том, что «Маркс отличался величественным равнодушием к денежным вопросам»*).

Более того, большую часть жизни ему пришлось жить в бедности, его постоянно преследовали кредиторы — до тех пор, пока друг и соавтор, богатый капиталист Фридрих Энгельс, не установил ему более или менее регулярное содержание. Хотя среди родственников Маркса были богатые буржуа, включая голландского дядюшку, сын которого позже основал знаменитый концерн «Филипс», причем некоторые из них время от времени помогали основателю марксизма деньгами, он всей душой ненавидел буржуазию. Капиталистическая экономика казалась ему в высшей степени несправедливой, но зато он любил буржуазный образ жизни — и по мере сил старался его придерживаться*.

Маркс родился в семье, произведшей на свет девять детей, из которых, однако, выжили не все. И по отцовской, и по материнской линии предками Маркса были европейские раввины, некоторые из них дослужились до весьма значимых степеней в иудейской иерархии. Впрочем, как не раз отмечалось, уже отец будущего классика полностью перерос свое еврейство и преодолел иудейские предрассудки*, в 35 лет он крестился, но не в католической вере, которая преобладала тогда в Трире, а в протестантской. Объяснялся такой необычный выбор просто: подобно поэту Генриху Гейне, отец Маркса ставил знак равенства между протестантизмом и интеллектуальной свободой. По словам того же Гейне, протестантизм был «входным билетом в европейскую культуру»*.

Кроме того, уже в начале XIX столетия быть евреем в Германии было непросто: в 1815 году прусское правительство запретило иудеям занимать публичные должности, а в 1816-м приняло расширительный список таких должностей, включив в него не только адвокатов, но и аптекарей. Короче говоря, крещение главы семейства, открывшее семье Марксов путь к респектабельности, «было актом не только религиозной, но и главным образом общественной эмансипации»*.

В политическом отношении отец Маркса был умеренным либералом и прусским патриотом. Между тем, сам Маркс свое происхождение ненавидел: он постоянно проклинал еврейство, иногда выступая в качестве настоящего антисемита. Так, в статье «К еврейскому вопросу» он утверждал, что богом евреев выступают деньги — они поклоняются золотому тельцу и воплощают в себе бездушие капитализма*.

Юный Карл Маркс сначала учился в иезуитской гимназии в Трире, где был на хорошем счету. Школьник преуспевал в гуманитарных науках, а точным наукам уделял меньше внимания. Религиозная природа учебного заведения, однако, не оставила на мировоззрении Маркса никакого отпечатка. Более того, Маркс не раз видел, как его гимназию регулярно навещали полицейские агенты, корректировавшие учебные планы и кадровый состав преподавателей. В выпускном сочинении на тему «Размышления юноши при выборе профессии» молодой Маркс обосновывал не путь личного продвижения и индивидуального процветания, а романтическое служение человечеству, обязательность какой-то общественно значимой миссии*.

В отношениях с родителями и в школьное, и в университетское время он был ориентирован на отца — их переписка в университетские годы способна пролить свет на многие нюансы духовного взросления молодого Маркса*.

Он был настолько привязан к отцу, что всю жизнь не расставался с его фотографией, которую Фридрих Энгельс в 1883 году положил в его гроб. С матерью все было сложнее: по свидетельству Меринга, эта женщина «была всецело занята домашними делами, до конца жизни не научилась даже правильно говорить по-немецки и не принимала никакого участия в духовной борьбе сына»*.

Будущий классик относился к ней менее трепетно, вероятно, потому, что не получал он нее интеллектуальной и образовательной подпитки, но зато мать, полностью поглощенная домашним хозяйством, старалась окружать его заботой даже на расстоянии, в годы университетской учебы. Так, сохранились письма, в которых она просит студента Маркса не забывать каждую неделю мыться с мочалкой и мылом*.

Тем не менее, ответной нежности женщина не получала: как только умер Маркс-старший, Карл прервал почти все неформальные связи с семьей, включая не только мать, но и своих сестер и братьев. Отношения сохранились только со старшей сестрой Софией, да и то потому, что она была подругой Женни фон Вестфален, будущей жены Маркса. С 1835-го по 1841 год Карл Маркс проходил университетское обучение, сначала два семестра в Бонне, а потом девять семестров в Берлине. Второй период был особенно важным для его становления, поскольку «Берлинский университет считался единственным публичным пространством в Пруссии, более или менее избавленным от цензуры»*.

Отец ориентировал его на изучение права, хотя самого Карла больше интересовали философия и история. Он также предпринимает и литературные опыты, в основном неудачные. Избавившись от домашней опеки, юноша бурно социализируется: он активен в неформальной студенческой жизни, пирушки и попойки становятся важной частью его времяпрепровождения, его подвергают административному аресту за пьянство, нарушение общественного порядка и даже за ношение оружия — что неудивительно, поскольку однажды он участвовал в дуэли. Учитывая такой образ жизни, студент Маркс вечно в долгах. Отец в письмах постоянно упрекает его в мотовстве. В 1836 году между отцом и сыном вспыхнул острый конфликт: причиной послужила тайная помолвка Карла с Женни фон Вестфален, сестрой одноклассника, с которым Маркс водил дружбу в гимназии. Семья Вестфален считалась весьма знатной и респектабельной, и отец полагал, что молодой Карл, еще не знающий жизни и довольно легкомысленный, взваливает на себя слишком тяжкое бремя. Это неудивительно: юный Маркс выбрал себе спутницу жизни в 19 лет, что, в общем, довольно рано. Мораль отца была такова: лучше бы учился как следует, ибо Марксу-старшему становится известно, что Маркс-младший активно прогуливает университетские курсы, на которые записался, и тратит непозволительно много денег. За первый год берлинской жизни, сокрушается отец, сын отличился только баснословными расходами: «Можно подумать, что мы крезы: за один год сынок изволил истратить чуть ли не 700 талеров, тогда как богачи не тратят и 500»*.

При этом он ссылается на опыт некоего паренька из Трира, который, будучи на восемь лет старше Маркса, сообщал своим родителям, что в прусской столице вполне сносно можно прожить и на 180–200 талеров. Напряженные отношения отца с сыном затянулась на несколько лет, и завершила их лишь кончина главы семьи в мае 1838 года. «Смерть пришла вовремя, — пишет биограф, — и избавила сразу родительское сердце от огорчений и разочарований, которые разбивали бы его по частям»*.

В университете Маркс увлекся Гегелем и его диалектикой. Эта философия оценивалась им сквозь либеральную призму, поскольку, проживая в прусской столице, Маркс вольно или невольно следил за острой борьбой немецкого либерализма с прусским государством. Экономический подъем Германии, развитие коммуникаций, основание таможенного союза немецких земель поощряли тягу к политической унификации, которую разделяла либеральная общественность. Но подобная перспектива обостряла вопрос о том, кто конкретно выступит объединителем. В этой связи особо пристального внимания удостаивалось прусское государство. Гегель, признававший это государство воплощением абсолютного духа и политической истиной в последней инстанции, не устраивал студенческую молодежь, которая считала полицейские порядки Пруссии далекими от идеала. Тезис Гегеля, согласно которому «все действительное разумно», категорически возмутивший в России «неистового» Виссариона Белинского, раздражал и немецкое либеральное общество, жаждущее расширения личных свобод. Вместе с тем предложенный Гегелем диалектический метод, постулирующий непрерывность и безостановочность развития человеческого духа, оказывался тем оружием, которое можно было использовать против его собственной философской системы. Если мысль и дух находятся в неуемном развитии, то почему не может развиваться и сама жизнь — чем она хуже? Маркс чрезвычайно заинтересовался этой идеей, найдя единомышленников в кругу молодых последователей Гегеля — так называемых младогегельянцев. Он усиленно занимается философией, деля свое время между античностью и Гегелем.

Тем не менее, академическая карьера его сорвалась: теолога Бруно Бауэра, приятеля, который обещал ему протекцию в получении доцентской должности, из-за его политических взглядов (на одном из публичных мероприятий он поднял тост за гегелевскую идею конституционного государства, управляемого сугубо посредством законов, чем вызвал гнев самого прусского монарха)* лишили высокого покровительства, уволив из университета, — и Маркс остался без работы.

Но ему повезло: в 1842-м году в возрасте 24 лет он возглавил кельнскую газету «Rheinische Zeitung», которую финансировала группа либерально настроенных и состоятельных граждан Кёльна и которая пригласила Маркса на эту должность, где-то услышав о способном юноше. Именно тогда, по его собственному признанию, Маркс начал интересоваться так называемыми материальными интересами и социальным вопросом. Пока, правда, это выливалось лишь в банальную констатацию того, что мир устроен несправедливо, а богатство и бедность в нем распределены крайне неравномерно. Интересно, что на первых порах издание молчаливо поддерживали и сами прусские власти: тяготея к протестантизму, они с его помощью желали уравновесить влияние католической реакции, позиции которой в Рейнской области были довольно сильными и которая блокировалась вокруг газеты «Kölnische Zeitung» — одного из самых тиражных на тот момент немецких изданий.

Впрочем, спустя два года правительство Фридриха Вильгельма IV закрыло газету за проповедь революционных настроений и неуважение к властям. Интересно, кстати, что, когда возглавляемое Марксом издание нападало на прусскую монархию или цензуру, это сходило ему с рук. Запретили же газету после того, как она подвергла критике избыточное, по мнению ее авторов, влияние русского императора Николая I на прусскую администрацию; эта статья попалась на глаза русским читателям, и в итоге российский посол в Берлине потребовал от прусского правительства прекратить безобразие*.

Но увольнение весьма позитивно сказалось на личной жизни Маркса. По словам Меринга, «как только для него стало ясно, что он не может писать под гнетом прусской цензуры и дышать прусским воздухом, он сразу же решил не уезжать из Германии без невесты»*.

Оставив редакторскую работу, Маркс совершил два поступка: во-первых, он наконец, спустя семь лет после помолвки, в 1843 году женился на Женни фон Вестфален; во-вторых, откликнувшись на зов одного из своих друзей, он после свадьбы переехал с женой в Париж. Как выяснилось позже, Германия была оставлена им навсегда — на постоянное жительство он туда не вернулся, бывая на родине лишь наездами. Именно во французской столице в 1844 году Маркс завел дружбу с Фридрихом Энгельсом, сыном богатого мануфактурщика, который владел фабриками в Германии и Англии. Историки отмечают, что без поддержки Энгельса Маркс никогда столько бы не написал. Более того, продолжаются споры о том, кто из двух друзей был более талантливым: в их молодые годы, пишет Меринг, «Энгельс был тем, кто давал, а Маркс тем, кто воспринимал»*.

Действительно, в некоторых сферах Энгельс выступал более знающим, но в итоге он однозначно согласился на вторую роль в этой дружбе. Уже в Париже Маркс начал понимать, что нескончаемые философские исследования неуклонно ведут его к коммунизму — коммунистическая доктрина была продуктом творческой переработки гегелевской философии. К коммунизму его подталкивали и практические причины: во Франции, где было сильно рабочее движение, Маркс лично общался со многими видными социалистами. Маркс переполнен впечатлениями, он много пишет, но, по словам наблюдателей, несмотря на колоссальную работоспособность, никогда ничего не заканчивает. Главный объект его раздумий — Гегель. Размышляя о гегелевской философии права, Маркс задается вопросом о том, как устроено государство. По Гегелю, государство, как актуальная идея, в воплощении своем рождает из себя две сферы: семью и гражданское общество. Маркс переворачивает это соотношение: по его мысли, все обстоит наоборот — семья и гражданское общество, естественным образом возникающие институты, генерируют государство. Он все более зримо уходит от того, что именует «гегелевской мистификацией». Искажение, согласно Марксу, должно быть исправлено следующим образом: государство будет оставаться чем-то чужеродным и трансцендентным до тех пор, пока частная и публичная сферы существования человека не сделаются идентичными — это и будет бесклассовое общество, или подлинная демократия.

В свою очередь, наблюдения за германской политической жизнью делают Маркса все более радикальным: он, либерал, разочаровывается в либеральных методах исправления общественных недугов — в статье «Введение к критике гегелевской философии права», которую он пишет в Париже в 1844 году, он начинает рассуждать об иных, не словесных, а более действенных методах изменения общественных отношений*.

Оружие критики, заявляет Маркс, отнюдь не заменяет критику посредством оружия, а материальную силу можно ниспровергнуть только материальной силой. Такой «материальной силой» способна стать правильная теория, овладевшая массами. Главное — разработать такую теорию. С середины 1840-х годов Маркс приступает к решению этой задачи.

Первым делом нужно было найти общественную группу, которая способна проявить восприимчивость к подобной теории. Такая группа должна быть особенной, лишенной обременений, привязывающих ее к утвердившимся общественным порядкам. Она должна быть как бы отстраненной от этих порядков — это своеобразное социальное «перекати-поле», люди, которым нечего терять, «сословие, которое являет собой разложение всех сословий»*.

Такой группой, в глазах Маркса, оказывается пролетариат — класс наемных рабочих, принципиально недовольных своим общественным положением. Именно здесь философия смыкается с социологией: правильно интерпретированный и раскритикованный Гегель позволяет ставить задачу эмансипации человека, а орудием этой эмансипации выступает особый класс, который в радикальном преобразовании мира ничего не утратит, но только приобретет. «Дело не в том, в чем в данный момент видит свою цель тот или иной пролетарий или даже весь пролетариат, — пишет Маркс. — Дело в том, что такое пролетариат на самом деле и что он, сообразно этому своему бытию, исторически вынужден будет делать. Его цель и его историческое дело самым ясным и непреложным образом предуказываются его собственным жизненным положением, равно как и всей организацией современного буржуазного общества»*.

Провозглашение альянса между философией и пролетариатом заставляет чистого гуманитария Маркса обратиться к изучению экономики. Экономика в чистом виде ему не интересна: он обращается к ней как философ, заинтересованный в освобождении человека посредством революционного обновления мира. Первоначально эти исследования вылились в «Экономическо-философские рукописи», написанные в 1844 году и излюбленные поклонниками так называемого «раннего Маркса»*.

Конечно, и тогда, и теперь «предложенная Марксом интерпретация пролетариата как необыкновенного и особого класса выглядела не более убедительно, чем, например, выведение Гегелем монархического принципа из самой природы»*, но Маркс в ту пору и не собирался выходить за рамки умозрительного анализа.

В этих исследованиях он в первую очередь остается философом: его интересует проблема, которую экономисты его времени просто не ставили. Речь идет об отчуждении труда — о том, что человек, вкладывая в свой труд значительную часть себя, в процессе труда расстается с этой частью собственного «я», теряет изрядную долю своей личности. Его труд оказывается отчужденным трудом, и более того, этот отчужденный труд присваивается другими людьми. Нарушается естественный процесс самореализации, к которому человек призван: мир расщепляется, его целостность поколеблена. Выразить себя и, разумеется, быть счастливым в мире, единство которого фундаментально повреждено, просто невозможно. Это — драма человеческого существования, экзистенциальная по сути проблема. Отчуждение человека от самого себя должно быть ликвидировано: именно это подталкивает Маркса к рассуждениям о необходимости революции, сплочении рабочих, переходе к коммунизму. Стоит повторить: его исходная задача остается нравственно-экзистенциальной по своей сути — нужно позволить человеку максимально полно реализовать себя в тот краткий срок, который отведен ему на земле. Революция, иначе говоря, проистекает из необходимости исправления повреждения экзистенции, поскольку в бытии пролетариата человек полностью теряет свой человеческий облик. Что же надо сделать? Упразднить частную собственность как главную причину человеческого самоотчуждения. Именно это есть фундаментальная цель; все остальное — объединение рабочих, создание пролетарских политических партий, переход к коммунизму — лишь инструменты, позволяющие приблизить ее достижение.

В начале 1845 года Маркса высылают из Франции по требованию немецких властей за публикацию двух антипрусских статей в одной из парижских газет. Семья Маркс отправляется в Брюссель, где проживает до 1848 года. Незадолго до этого у них рождается первый ребенок, дочь Женни. К тому моменту Маркс уже стал человеком с определенной и недвусмысленной репутацией: несмотря на то, что немецкий изгнанник никогда не писал о Бельгии, его почти сразу пригласили в «ведомство общественной безопасности» и на всякий случай потребовали письменного обязательства не комментировать в печати вопросы текущей бельгийской политики*.

Прусская полиция по-прежнему интересуется им, и поэтому он принимает решение отказаться от прусского гражданства. Позже, когда семья переберется в Лондон, Марксу откажут в предоставлении британского паспорта из-за того, что он проявлял нелояльность к прусской короне. В итоге он до конца жизни останется лицом без гражданства, апатридом — как и любимый им пролетариат, который, как известно, «не имеет отечества». Во время проживания в Бельгии в семье рождаются дочь Лаура и сын Эдгар, который позже, в 1855 году, станет жертвой ужасающей нищеты лондонского периода семьи Маркс, прожив только до восьми лет, причем у семьи не будет даже денег на могилу для него. Впрочем, как отмечает первый биограф основателя марксизма, «в противоположность жалкому жребию филистера, для которого его мелкие делишки заслоняют мир, Марксу было дано возвышаться над самыми горькими бедствиями в служении «великим целям человечества». Жизнь в избытке давала ему случаи поупражняться в этой способности»*.

Действительно, уже в брюссельские годы семья испытывает серьезные финансовые затруднения: друзья собирают для них деньги по подписке, а фрау Маркс пытается наиболее рационально наладить семейный бюджет, пока не теряя жизненного оптимизма. И хотя она, по словам Меринга, «была избалована с детства и не всегда умела справляться с мелкими житейскими невзгодами, как справилась бы на ее месте закаленная пролетарка»*, до уныния и меланхолии, которые завладели ею позже, было еще далеко.

Маркс, между тем, старается работать даже среди бытовой разрухи. В громоздкой и путанной* работе «Немецкая идеология», написанной совместно с Энгельсом, он предлагает развернутое толкование своего материалистического понимания истории, впервые вскрывая динамику взаимодействия производительных сил и производственных отношений и описывая механизм смены общественно-экономических формаций*.

Но для Маркса важно не только то, что социальная действительность меняется естественным образом, — мир надо подталкивать, ему следует помогать меняться. Именно в это время в тезисах о Фейербахе звучит знаменитая мысль о том, что если раньше философы только объясняли мир, то теперь задача состоит в его изменении*.

Впрочем, с разработкой теории у Маркса и Энгельса получалось гораздо лучше, чем с партийной работой. И в Париже, и в Брюсселе они пытаются участвовать в деятельности социалистических и рабочих клубов, но ни одному не хватает лидерских качеств. Для пролетариев они слишком умны, а для социалистов-единомышленников слишком авторитарны и заносчивы. «Маркс занимается здесь тем же суетным делом, что и раньше, - портит работников, делая из них резонеров, — пишет оказавшийся в то время в Брюсселе русский социалист Михаил Бакунин. — То же самое теоретическое сумасшествие и неудовлетворенное, недовольное собой самодовольствие»*.

Эта беда будет мучить Маркса всю жизнь: создать эффективную организацию рабочих-революционеров ему не удастся — это смогут сделать только его будущие последователи. Что касается оппонентов-интеллектуалов, то по отношению к ним Маркс был неизменно жесток: в дискуссиях он не стеснялся переходить на личности, и теоретический спор с тем или иным товарищем обычно заканчивался полнейшим разрывом. Именно так случилось, например, с французским социалистом Пьером Жозефом Прудоном и русским анархистом Михаилом Бакуниным. С некоторыми дело обстояло еще хуже: так, в отношении немецкого социалиста Фердинанда Лассаля оба основателя марксизма испытывали «антипатию, не поддающуюся никаким доводам разума»*, а при такой установке естественно сотрудничать нелегко (впрочем, отсутствие симпатии не мешало Марксу в трудную минуту обращаться к Лассалю за финансовой помощью).

Все упомянутые товарищи, а также многие другие, нередко обвиняли Маркса в плагиате, но это не снимает его заслуг: если он и заимствовал идеи у других революционеров и ученых, то творческий синтез, созданный гением Маркса, был вполне самобытным. Не чужда была Марксу и некоторая зависть к успехам единомышленников: так, получив в 1858 году только что вышедшую и радушно встреченную академической критикой работу Лассаля «Философия Гераклита Эфесского», Маркс мрачно высказался в том духе, что «легко нагромождать цитаты, когда имеешь для этого достаточно денег и времени и есть возможность получать на дом книги из боннской университетской библиотеки». По предположению Меринга, причиной дурного отношения к хорошей публикации могло стать то, что классику при получении книги на почте пришлось погасить наложенный платеж в два шиллинга*.

В 1847 году, когда лондонский «Союз справедливых», объединивший сторонников и друзей Маркса, постановил преобразовать себя в «Союз коммунистов», Маркс и Энгельс решили написать учредительный документ нового объединения. Так на свет появился «Манифест Коммунистической партии» — документ, который и сегодня способен возбудить политически ангажированного читателя*.

Текст вышел великолепный: он очень конкретен и чувственен, это именно то, что было нужно горстке объединявшихся коммунистов, рассчитывавших на широкую поддержку народных масс. Именно с этого момента политический месседж марксистов начинает звучать все более религиозно, напоминая библейские пророчества, а пролетариат все более обретает черты класса-мессии, призванного искупить страдания всего человечества и освободить его.

Представление о революциях как «локомотивах истории» зачаровывало Маркса. Поэтому, когда в начале 1848 года началось революционное брожение во Франции, Маркс и Энгельс впали в заметную ажитацию. Им показалось, что их теоретические предвидения начинают сбываться. Маркса не огорчило даже то, что с началом этих событий к нему в дом явилась бельгийская полиция — и семью в очередной раз выслали, на этот раз в революционную Францию, где правительство Франсуа Гизо аннулировало прежние решения французских властей, касающиеся Маркса (депортация была обставлена весьма грубо: бельгийские власти арестовали не только самого Карла, но и Женни, которой пришлось провести ночь в участке компании брюссельских проституток). В марте революция пришла в Берлин и Вену. Подчиняясь революционной волне, в мае 1848 года Маркс и Энгельс запустили в Кельне издание «Neue Rheinische Zeitung», газеты, обозначавшей себя как «орган демократии» и выходившей на протяжении года. В связи с тем, что теперь, в условиях революционного кипения, газета могла заниматься коммунистической пропагандой вполне открыто, Маркс распустил «Союз коммунистов», ведь главной задачей этой организации прежде была именно пропагандистская деятельность. К лету, однако, ситуация изменилась: французские рабочие проиграли баррикадные бои в Париже, а затем на спад пошла и революционная волна по всей Европе.

В этот период газета Маркса сосредоточилась на критике русской монархии: она громко и открыто призывала европейских либералов к революционной войне против Российской империи, а также критиковала идеологию панславизма и, разумеется, защищала поляков. Основатели марксизма не скрывали своей революционной ненависти к славянским народам, сделавшимся, по их мнению, слугами реакции. «Ненависть к русским была и продолжает еще быть у немцев их первой революционной страстью, — писал на страницах газеты Энгельс. — Со времени революции к этому прибавилась ненависть к чехам и хорватам, и только при помощи самого решительного терроризма против этих славянских народов можем мы совместно с поляками и мадьярами оградить революцию от опасности»* (кстати, в тот же период, предвидя скорое военное столкновение сил революции с врагами в лице славян, Энгельс берется за изучение славянских языков).

Подхватывая известную идею Гегеля, издание убеждало своих радикально настроенных читателей в том, что отношение к общеевропейской революции является четким критерием деления народов на «исторические» и «неисторические». В грядущей революционной войне, заявляли журналисты «Neue Rheinische Zeitung», исчезнут не только архаичные правящие династии, но целые «реакционные нации», прежде всего славянские, хотя и не только. Поздние исследователи назвали это явление «весьма диковинным революционным вариантом догмы о “бремени белого человека”»*.

В конце концов, летом 1849 года прусские власти закрыли издание, последовательно пропагандировавшее революционный терроризм, а Марксу и его семейству было предложено в 24 часа покинуть Пруссию. На этот раз чета Маркс отправилась в Лондон — как обычно, без гроша в кармане.

Основатель марксизма прибыл в английскую столицу разочарованным и воодушевленным одновременно. Провал революции в Германии означал для него смену приоритетов: в нем все меньше оставалось от верящего в здравый смысл либерала, которого неуклонно вытеснял сторонник жесткого насилия. В Лондоне он поначалу пытался продолжить издание «Neue Rheinische Zeitung», но дело не очень пошло. Марксу с трудом находил силы убеждать себя в том, что революция закончена — ему не хотелось в это верить. Он, как и Энгельс, выдавал желаемое за действительное: друзья пытались разглядеть признаки надежды там, где их и быть не могло, что, разумеется, не красило их в глазах окружающих. «Они нередко надеялись, что скоро сорвут плоды, в то времякак едва лишь начинали распускаться цветы, — с грустью констатирует Меринг. — Как часто бранили их за это лжепророками! А слыть лжепророком не особенно лестно для политика»*. С этим, конечно же, трудно спорить.

Оказавшись в Лондоне, Маркс втягивается в борьбу враждующих между собой фракций социалистов, которые пребывают в постреволюционном кризисе. Деградация коммунистического движения вынуждает его признать, что организационно оно не состоялось: «Разве мы в продолжение стольких лет не притворялись, будто у нас бог весть какая партия, между тем как у нас не было никакой партии, и люди, которых мы, по крайней мере официально, считали принадлежащими к нашей партии <…> , не понимали даже элементарных начал наших теорий»*.

Институциональные провалы заставляют основателей марксизма временно отойти от практики, погрузившись в теоретические изыскания. В частности, Марксу хочется обнаружить факторы, которые делают рабочих, пролетариев, революционерами от природы, и с этой задачей он отправляется в Британский музей — читать книги по экономике, с девяти утра до семи вечера. Он очень раздражается, когда его что-то отвлекает: из-под его пера постепенно выползает махина «Капитала». Между тем, уровень бедности, которого к тому моменту достигла семья основателя марксизма, превратил их самих в пролетариев. Вшестером они живут в двух скромных комнатах. У Маркса зачастую нет даже писчей бумаги. У супругов рождается сын Гвидо, который умирает через год, а потом еще одна дочь, Франциска, которой тоже был отпущен лишь год. Более милосердной судьба оказывается к дочери Элеоноре, появившейся на свет в 1855 году. Маркс в письмах Энгельсу жалуется на то, что жена его постоянно болеет, занята «самыми безрадостными житейскими заботами», а нервы ее издерганы; он сообщает о том, что больше не может позволить себе мяса, а новорожденные дети обходятся без кроваток. Тем не менее, на этом фоне появляется классическая работа «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», которую до сих пор изучают специалисты-политологи*.

Между тем, список трудностей, с которыми сталкивалось семейство, становился все обширнее. Принято считать, что Маркс не закончил «Капитал» изза теоретических затруднений, не зная, как свести воедино положения своей теории. На самом деле виной всему были жизненные неурядицы, сводившиеся к трем обстоятельствам: слабое здоровье, вечная нехватка денег и проблемы в семейных отношениях. Основатель марксизма жаловался на дурное самочувствие всю сознательную жизнь: в его письмах постоянно упоминаются проблемы с легкими и бронхами, а также фурункулез и геморрой. Кроме того, с 1849 года его мучили боли в печени и желчном пузыре, не оставлявшие больного до конца жизни. Доктора подозревали, что в основе болезни нервы. Одним из следствий стала бессонница: с ней Маркс боролся посредством легких наркотиков, алкоголя и курения, которое было ему противопоказано. В итоге он обзавелся хроническим катаром, который в конце жизни перерос в туберкулез. От туберкулеза умер также его сын Эдгар и дочь Женни, скончавшаяся в 1883-м, в один год с отцом.

Из-за болезни Маркс был очень раздражительным и резким, и от этого страдали все его близкие. Безденежье оставалось столь же хроническим: даже если в руках Маркса или его жены оказывались приличные суммы — а такое иногда случалось, - все утекало сквозь пальцы. О деньгах он пишет постоянно; он занимает и занимает, семья часто ест одну картошку, но исхода нет. Даже когда в 1863 году у Энгельса умирает давняя возлюбленная Мэри Бёрнс, Маркс отводит на соболезнования всего три строчки, а дальше все письмо посвящает своим стесненным обстоятельствам и просьбам о выдаче очередных сумм; супруга же Маркса, поглощенная собственными бедствиями, вообще не высказывает другу семьи никакого сочувствия. Это неудивительно: ее нервная система до предела расшатана: в письмах все чаще упоминаются ее истерики. «Привыкшая с детства к жизни, свободной от всяких материальных забот, жена Маркса, благороднейшая женщина, иногда падала духом под ударами и стрелами яростной судьбы и не раз призывала смерть на себя и своих детей, — рассказывает Меринг. — В письмах Маркса слышатся отголоски домашних разногласий, и он порой думал, что женитьба – величайшая глупость для людей с идейными стремлениями, так как она связывает жизнь мелкими домашними заботами»*.

Вдобавок ко всему, не все было ладно, как потом выяснилось, и между самими супругами; после кончины основателя марксизма от Энгельса вдруг стало известно, что у Маркса остался внебрачный сын, прижитый им с Еленой Демут, помощницей по дому, проживавшей с семейством Маркс на протяжении десятилетий, начиная с Брюсселя. Она родила мальчика, названного Фредериком, в 1851 году, причем личность его отца ни для кого из взрослых домочадцев не составляла тайны. Чтобы сохранить мир в семье, благородный Энгельс взял отцовство на себя, хотя в записи актов гражданского состояния соответствующая строчка осталась пустой. Ребенка немедленно передали приемным родителям, а о его существовании Энгельс заявил лишь тридцать лет спустя*. Тем не менее, когда пришло время, Демут была похоронена в одной могиле с четой Маркс; вероятно, биограф совсем не случайно называет ее «добрым духом дома»*.

На протяжении десяти лет, с 1851-го по 1862 год, Маркс снова работал как журналист, хотя журналистом себя никогда не считал. Его работодателем была американская газета «New York Daily Tribune», имевшая на тот момент 200 тысяч подписчиков и неплохо платившая своим авторам. Для Маркса две статьи в неделю, подготавливаемые для этого издания, были необходимостью, дававшей хоть какой-то стабильный заработок. В этой связи он оставил внушительное наследие статей, посвященных различным политическим вопросам. Но практической политикой он в это десятилетие занимается мало: политическим интригам в основном посвящены 1860-е годы. В этот период Маркс сражается с немецкой социал-демократией: он постоянно учит ее, как налаживать классовую борьбу, но немецкие товарищи полагают, что лондонские изгнанники не имеют никакого представления о ситуации в Германии. Потом наступает эпоха Интернационала — в принципе, в практическом отношении такая же бесплодная, как и предыдущая, несмотря на несколько конгрессов, проведенных этой организацией в 1860-х годах.

В это время Маркс ожесточенно спорит с анархистом Бакуниным и воспевает опыт Парижской коммуны, подгоняя его под свои теоретические изыскания. Фактически он создает миф о коммунарах, которым потом активно пользовался Ленин4*.

В перерывах между политическими тяжбами, распрями и интригами он пытается писать «Капитал», но получается не очень хорошо: Энгельс все время спрашивает, как продвигается работа, Маркс рапортует об успехах, но после его кончины выясняется, что рукопись оставлена автором в полнейшем беспорядке. Энгельсу приходится чуть ли не дописывать ее. Тем не менее, именно публикация «Капитала» породила среди последователей Маркса ощущение того, что коммунизм наступит с неизбежностью естественного процесса. По замыслу автора, из внушительного труда объемом в две с половиной тысячи страниц читателям предстояло извлечь три идеи: 1) экономические обстоятельства диктуются объективно складывающимися социальными отношениями; 2) источником капиталистического накопления всегда выступает эксплуатация наемного труда; 3) внутренние противоречия капитализма неминуемо ведут к его краху. Сам Маркс, тем не менее, к концу жизни приходит к более трезвому пониманию перспектив революции: на протяжении 1870-х годов он не раз говорит, что для наиболее передовых стран Европы, включая Англию и Голландию, она перестала быть неизбежной, а вызревание революционного кризиса в остальных сегментах капиталистической системы может затянуться на десятилетия. Разуверившись в потенциале Запада, он обращает свой взор на Восток, попутно пересматривая былые антирусские предубеждения. К концу жизни Маркс начинает учить русский язык и интересуется аграрными проблемами России. «Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития», — заявляли они с Энгельсом, обращаясь к русской публике в 1882 году*. Действительно, на что еще оставалось надеяться?

Падение Парижской коммуны, «после которого даже Маркс не верил в возможность европейской революции в обозримом будущем»*, и распад коммунистического Интернационала, последовавший после его Гаагского конгресса 1872 года, подточили силы основателя марксизма. Ему почти шестьдесят лет, и он беспрерывно болеет.

Примерно с 1878 года он прекращает систематическую работу; примерно в то же время опасно заболевает его жена — у нее обнаруживают рак. Кончина супруги в декабре 1881 года наносит Марксу удар, от которого он уже не может оправиться. К тому моменту он был уже настолько болен, что врачи запретили ему провожать Женни на кладбище. Его физическое и психическое здоровье продолжает стремительно ухудшаться. 20 мая 1882 он пишет: «Насколько бессмысленна и пуста жизнь, но как же она желанна!». В январе 1883 года неожиданно умирает его дочь Женни, а в марте уходит и сам Маркс. «Искусство врачей обеспечило бы ему, быть может, несколько лет прозябания, жизни беспомощного существа, умирающего не сразу, а постепенно, к вящему триумфу врачебного искусства, — отозвался на его кончину Энгельс. — Но этого наш Маркс никогда не перенес бы. Жить, имея перед собой множество незаконченных трудов и испытывая танталовы муки от желания их закончить и от невозможности это сделать, - это было бы в тысячу раз горше для него, чем настигшая его тихая смерть»*.

Маркс оказался счастливцем и еще в одном отношении: ему не довелось увидеть практического воплощения своих идей, которое у него, как у поклонника Просвещения, вызвало бы несомненное отвращение. Как отмечает британский историк Дэвид Кэннадайн, коммунистические режимы, распространившиеся по планете после 1917 года, «приобретали различные формы, но ни один из них в своей деятельности не добился соответствия тем целям и средствам, о которых Маркс и Энгельс говорили в “Манифесте коммунистической партии”»47. Тем не менее, после своего ухода Маркс стал очень влиятельным человеком.

Разумеется, трудно спорить с тем, что отцы-основатели марксизма переоценили значение классовой борьбы. Наиболее ярко эта переоценка проявила себя дважды: в первый раз во время революции 1848 года, когда европейский рабочий класс, вопреки ожиданиям коммунистов, почти никак не заявил о себе, а во второй раз в 1914 году, когда был посрамлен миф о том, что «пролетарии не имеют отечества». Много неудач было и потом. Но, что интересно, неоднократные провалы марксизма ничуть не снижали его популярности. Из марксистской идеологии выделилось множество направлений мысли, которые зачастую обвиняли друг друга в ереси. Тем не менее, у марксизма, как у доктрины, выступающей за эмансипацию и освобождение человека, даже сегодня, в сильно изменившемся мире XXI столетия, по-прежнему большое будущее.

Марк ди Суверо. Добро пожаловать! 1998Марк ди Суверо. Посвещение Стюарту Дэвису. 1968Арнальдо Помодоро. Макет колоннады для Финансовой площади Гонолулу. 1969