Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Жизнь и мысль

Проекты выпускников Школы

Наш анонс

Nota bene

Номер № 79 (3-4) 2020

Фрэнсис Фукуяма: «Ничего нового в политике идентичности»


Беседа с Фрэнсисом Фукуямой — профессором, писателем, публичным интеллектуалом. Интервьюер: Мацией Макулски

Мацией Макулски (ММ): Наш разговор я хотел бы посвятить вашей новой книге «Идентичность. Стремление к признанию и политика неприятия» (Identity. Demand for Dignity and the Politics of Resentment, 2018), чтобы ввести читателей в курс дела. Почему, на ваш взгляд, тема идентичности занимает сейчас центральное место? В книге вы рассказываете, как концепция идентичности развивалась на протяжении веков. И значит, эта тема присутствовала в публичных дебатах длительное время. Почему она остается столь же актуальной для политики XXI века?

Фрэнсис Фукуяма (ФФ): Думаю, что современная политика — это продолжение политики двадцатого столетия. В XX веке существовали серьезные политические разногласия по поводу экономической идеологии. Были левые, социал-демократы — и среди них порой марксисты, которые хотели большего экономического равенства, перераспределения и большей социальной защиты, — и правые, ориентированные на свободный рынок и индивидуальные свободы.

В последние годы все сдвинулось в сторону идентичности, в смысле принадлежности к группе в терминах этничности и расы, иногда религии. Этот сдвиг происходил в течение долгого времени, но наиболее заметным стал в 2016 году, когда избрали Дональда Трампа и проголосовали за брекзит в Соединенном Королевстве: два примера победы правых популистских движений, взывающих к идентичности. Трамп проводил консервативную экономическую политику, но по-настоящему привлек внимание нападками на иностранцев, мигрантов и намерением закрыть границы Соединенных Штатов от потока людей, декларировал нелиберальную торговую политику: сообщил, что ему нравятся торговые войны и их легко выиграть. Этот консерватизм сильно отличается от того консерватизма, который существовал при Рональде Рейгане. Рейган выступал и за мигрантов, и за свободную торговлю, то есть фактически проводил интернациональную внешнюю политику. Рост популистского национализма наблюдается во многих других странах: в Польше, Венгрии, даже в Турции — мы хорошо это видим. Вот причина, по которой я написал свою книгу, это реакция на рост популизма и попытка понять, почему так происходит.

ММ: Я хочу добраться до сути проблемы идентичности. Когда я читал книгу, у меня сложилось впечатление, что вопрос идентичности пересекается с другими. В одной из глав вы говорите, что идентичность и политика идентичности сами по себе не так уж плохи, проблема начинается, когда идентичность заменяет публичные дискуссии на более важные социальные темы: экономическое неравенство и миграция. Иными словами, следует ли нам избегать инструментализации идентичности?

ФФ: Вопрос в том, какую идентичность защищать. На мой взгляд, одна из тенденций политики идентичности — сосредоточение внимания на узких идентичностях, а не широких и интегративных. В прогрессивной политике США, к примеру, левые перешли от заботы о рабочем классе к беспокойству о конкретных несправедливостях, связанных с афроамериканскими женщинами, ЛГБТ-сообществом, людьми с ограниченными возможностями или коренными народами. Речь о реальных проблемах социальной справедливости, но иногда в левой среде возникают внутренние конфликты, потому что им сложно договориться об общей повестке, и это сместило внимание к вопросам неравенства как такового. В США наблюдается рост белого национализма и процветает идея, что среди настоящих американцев нет меньшинств, которые вообщето и составляют население страны. В других странах национальная идентичность принимает религиозную форму, как в Шри-Ланке или Мьянме, где можно видеть проявления нетерпимости со стороны последователей буддизма. В Индии рост популярности партии премьер-министра Нарендра Моди «Бхаратия джаната парти» демонстрирует уклон от либеральной повестки в сторону индуизма. С точки зрения либеральной демократии подобные случаи усугубляют ситуацию.

ММ: Как вы думаете, отличается наша современная политическая и социальная реальность от других периодов в истории? Многие эксперты полагают, что нынешняя политическая атмосфера похожа на межвоенный период во многом из-за растущего уровня национализма в Европе. Вы находите такие сравнения уместными? Учит ли история?

ФФ: На самом деле мы, конечно, никогда не повторяем исторических паттернов, но правда и то, что политика идентичности не нова. Я думаю, что впервые она проявила себя в европейском национализме XIX века. Династическая политика средневековой Европы уступила место государствам, организованным по культурным признакам, языку и культурному происхождению; очевидно, что это был очень травматический период, который привел к двум мировым войнам и цивилизационному расколу Европы. Межвоенный период был последним этапом этой затяжной борьбы. Я бы сказал, что сейчас все иначе. В некоторых кругах национализм возвращается, но ему противостоят гораздо более сильные институты. В Европейском союзе, в границах каждой отдельной демократии есть конституционные структуры, которые предпринимают попытку контролировать власти, но осуществить захват власти, как это сделали Муссолини или Гитлер в 1920–1930-е годы, намного сложнее. С этой точки зрения все изменилось, а опыт ранней формы национализма создал своего рода прививку против его возвращения в самой страшной форме.

ММ: В своей книге вы пишете, как важны теория и теоретическое мышление, а люди склонны об этом забывать. Я согласен с таким утверждением и хочу задать теоретический вопрос. Существует ли какая-то связь между национализмом и модернизацией? Вы размышляете об этих концепциях в своей книге. Всегда ли они идут рука об руку, или одна становится условием для другой, или ее следствием?

ФФ: Одна из традиционных исторических интерпретаций, почему национализм возник после Французской революции, связана с экономической модернизацией. Переход от аграрного общества к индустриальному разрушителен. Фердинанд Теннис называл это переходом от Gemeinschaft к Gesellschaft — из деревни в город. Люди теряют социальные связи, как только покидают свою маленькую деревню и переезжают в большой город, где чувствуют себя чужими и социально незащищенными.

Считалось, что национализм помогал это преодолевать, что и было одним из аргументов в его пользу. Он раскрывал людям, кто они: не просто Ганс, живущий в маленькой деревне, а немец, живущий в огромной стране Германия, связанный с другими людьми общими языком и культурой. Великий социальный антрополог Эрнест Геллнер объяснял, что мы наблюдаем сейчас рост исламизма в мусульманском мире именно потому, что там происходит аналогичный процесс урбанизации и социального разрыва. Люди уезжают из Марокко или Пакистана в Западную Европу, теряют связь со своей деревенской жизнью и ищут ответ на вопрос, кто они. Особенно актуален этот вопрос для второго поколения детей, связь которых с культурой родителей, дедушек и бабушек ослабла, но они попрежнему не интегрированы в европейское общество, что способствует большей восприимчивости к словам мусульманского проповедника и к тому, чтобы позволить завербовать себя в определенный исламистский политический круг. Ибо он обеспечит им идентичность.

ММ: Я хочу несколько перевести наш разговор в сторону России и узнать, что вы думаете о России через призму политики идентичности? Часто требуют, чтобы Россия вестернизировалась. Неужели это единственный путь наладить отношения между Западом и Россией? А если Россия не разделяет ценностей и жизненных правил Запада? Вы видите другой способ выстраивания хороших отношений с Россией?

ФФ: Да, но для этого нужно изменить то, как нынешнее российское правительство воспринимает национальную идентичность. Я думаю, что Владимир Путин оказался у власти потому, что появился в тот момент, когда Россия была особенно слабой и испытывала огромное унижение, потеряв статус великой державы при распаде СССР, и даже внутри Российской Федерации влияние власти было ослаблено. Он компенсировал эту утрату, сказав российскому народу, что тот должен гордиться собой — абсолютно правильное заявление лидера. Но, к сожалению, та версия русской национальной идентичности, которую он выбрал, включала в себя имперское представление о том, что Россия должна доминировать в странах — непосредственных соседях. Что привело к проблемам с Грузией, Украиной, к аннексии Крыма, а также к другим случаям вмешательства в политику всех соседних стран.

Недавно я участвовал в панельной дискуссии, где Алексей Навальный говорил о том, как важна русская национальная идентичность. Россия, несомненно, может быть другой и может демонстрировать свое достоинство не в доминировании над соседними территориями, а быть  одной из нормальных европейских стран, которая не стремится захватить территорию или заявить о себе на Ближнем Востоке. Нет никаких причин, почему этого не могло бы произойти. Я не считаю, что в русских генах живет желание быть империалистами, но сейчас Путин избрал такой курс.

ММ: Но для этого потребуется много времени. Путин построил миф на основе победы СССР во Второй мировой войне и того факта, что Россия — великая страна с богатой культурой, а также утверждая, что Россия всегда была мировой державой. Чтобы поменять этот нарратив, потребуется убедить россиян, что их идентичность может базироваться на других опорах.

ФФ: Верно, все может произойти, если вспомнить, что сделал в 1980-е годы Михаил Горбачев, это был достаточно быстрый сдвиг. А сейчас есть молодое поколение россиян, которые недовольны нынешним положением дел. Они не хотят жить в изоляции. Они не приветствуют санкции, они обеспокоены экономической стагнацией и тем, что живут в стране, где коррупционерами расхищается большая часть богатства. Мне кажется, перемены возможны…

ММ: Марк Лилла, профессор Колумбийского университета, говоря о либерализме и идентичности, написал в своей книге «The Once and Future Liberal: After Identity Politics», что среди различных процессов, которые влияют на либерализм, самый вредный — образование, основанное на идентичности, потому что такой подход усиливает разделение внутри общества. Вы с этим согласны?

ФФ: В значительной степени согласен и думаю, что необходимо понять, в какой момент в политике идентичности что-то пошло не так. Она произрастает из социальных движений, которые ищут справедливости для определенных групп, и ничего плохого в этом нет. Проблема начинается в тот момент, когда идентичность рассматривается как существенная и более важная характеристика, чем любая другая. Скажем, тот факт, что человек — «белый», становится важнее его идей и таланта. Именно в этой точке политика становится источником нетерпимости, а плюрализму и либерализму не находится места. Вы можете наблюдать, как ярко это проявляется в университетах, в искусстве и некоторых областях культуры.

ММ: Если мы понимаем, что в системе образования есть проблемы, связанные с вопросами идентичности, думаю, мы также можем рассматривать образование как инструмент для решения этих вопросов. Как это сделать?

ФФ: Это очень сложный разговор. Ведь речь не только об институциональных изменениях в сфере образования, но в большей степени о содержании. В США, в гуманитарных науках, мы наблюдали рост пост-модернизма как доминирующей модели, и на многих кафедрах по литературе или антропологии считают, что основа основ — культурный релятивизм, то есть вы не можете рассуждать об одной культуре как о культуре, которая превосходит другие (особенно это касается западной культуры). Иными словами, нет оснований ставить западную культуру выше культуры какого-то малоизвестного племени в южной части Тихого океана. Культурные обобщения недопустимы. И вот тут реальная проблема, потому что во многих школах перестали вести основные курсы о западной цивилизации, так как считается, что это область мертвых белых людей. Политика идентичности становится эссенциалистской, потому что если единственное, что вы знаете о Платоне, что он был белым мужчиной, а не великим философом, — это ошибочный путь.

В этом заключается главная проблема современного образования. В некоторых областях, например на антропологических факультетах, это особенно сильно развито. В культурной антропологии на самом деле существовала целая идеология отказа от вынесения суждений, особенно в том, что касается вопросов расы, пола, этнической принадлежности, сексуальной ориентации. Таким образом, сформировалось убеждение, что больше это не подлежит рациональному обсуждению.

ММ: То есть подменяет собой реальную дискуссию о содержании.

ФФ: Да, можно так сказать.

ММ: В конце книги вы пишете, что мы не можем уйти от политики идентичности, но при этом намекаете и даже рекомендуете Европейскому союзу и США, что можно сделать для того, чтобы политика идентичности стала более приемлемой. Какая самая важная задача стоит перед нами? Какая рекомендация наиболее важна?

ФФ: Нам нужно создавать интегративные идентичности на уровне национального государства. После Второй мировой войны в Европе была надежда, что может наступить постнациональная эпоха, когда выражение «быть европейцем» заменит выражение «быть немцем», итальянцем, голландцем и т.д. Но такого не случилось и не случится, в каком-то смысле потому, что реальным локусом власти по-прежнему остается национальное государство. Национальное государство формирует полицию, армию и механизмы принуждения. Некоторые полномочия по экономическим вопросам делегированы сегодня Европейскому союзу, но большинство людей не считают себя в первую очередь европейцами и только во вторую — поляками или немцами. Пока дела обстоят так, мы должны уделять внимание национальной идентичности. Она должна быть либеральной, открытой для людей. Но тут есть две угрозы: левые, которых совершенно не заботит национальная идентичность, и правые, которые стремятся определять национальную идентичность этнической принадлежностью. Оба подхода неадекватны.

Питер Брейгель Старший. Вавилонская башня. 1563Лукас ван Валькенборх. Вавилонская башня. 1595