Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Жизнь и мысль

Проекты выпускников Школы

Наш анонс

Nota bene

Номер № 79 (3-4) 2020

Личная ответственность в современной экономике*

Фредрик Эриксон, экономист, директор европейского Центра международной политической экономики (ECIPE), Швеция

В исторической перспективе нам известно большое количество идей, теорий и концепций того, как работает экономика. Те из них, которые выстояли и сохранили свою актуальность, фокусируются на личной ответственности, на том, как каждый из нас поступает, следуя культурным нормам, представлениям о рациональном выборе, традициям и так далее. Но вне зависимости от того, как мы поступаем и действуем, речь, несомненно, идет о нашей вовлеченности в экономику как таковую. На правах потребителя, предпринимателя, наемного работника или государственного служащего. Вот об этом мне и хотелось сегодня поговорить: почему личная ответственность имеет значение.

Когда экономисты говорят о некой перспективе и факторах экономического роста, они имеют в виду рост производительности труда. Экономика может расти по-разному, и речь идет о разных факторах роста. Допустим, мы производим вливание капитала или увеличиваем рабочий штат и понимаем, что делаем это на пределе возможностей. Осознаем, что все сводится к вопросу о производительности, об эффективном сочетании производственных факторов с целью создания стоимости условно производимого товара в рамках тех ресурсов, которые у нас есть. Это и называется производительностью труда. Речь идет о фактических результатах труда при начальном условии тех или иных материальных ресурсов.

Большинство стран мира заняты попытками повышения производительности, а не большего вливания ресурсов. И в связи с этим следует отметить одно тревожное обстоятельство: производительность в мире падает на протяжении последних десятилетий. Например, с 1970 по 2012 год мы наблюдали падение этих показателей. Если в начале 1970-х годов в странах «Большой семерки» в среднем рост производительности составлял 3% в год, то сейчас этот показатель снизился до 1,5% в лучшем случае. Даже в Китае за последние пятнадцать лет произошло существенное снижение производительности.

Рост производительности неравномерен. Динамика показателя совокупной производительности пяти государств — Франции, Италии, Соединенных Штатов, Великобритании и Германии — с конца 1970-х до 2012 года показывает определенные колебания, тем не менее вектор роста даже в Соединенных Штатах в целом снижается.

Полагаю, что мы неэффективно используем плоды научно-технической революции и доступные материальные ресурсы. По каким причинам мы потеряли способность производить добавочную стоимость в соответствии с потребностями, почему не можем обеспечить рост производительности? Ведь речь о капиталистической системе, о совокупности факторов — состязательности, запретительных тарифах и пошлин, протекционизме, различных формах бюрократических институтов в странах, где существует определенный уровень предпринимательской свободы. Но даже в этих странах, в классических капиталистических системах происходит снижение производительности и эффективности.

Мне кажется, что существенный урон росту нанесло падение личностной вовлеченности, личной ответственности. Выбирая путь экономически активного агента, вы совершаете осознанный выбор. Вы должны управлять собственным сознанием сообразно выбранной цели, применять свои навыки и таланты в конкретных делах. Кроме этого должна быть соответствующая экономическая среда. Молодой человек, только собирающийся войти во взрослую жизнь, должен иметь свободу движения в условиях конкуренции на рынке труда. У него должна бытьвозможность основать собственное дело, если в этом есть необходимость. Так экономика работала на протяжении длительного времени. Речь о сознательном выборе в применении наших природных способностей и навыков. Скажу коротко в этой связи о капитализме как системе и о некоторых очень тревожных процессах в этой системе за последние двадцать лет.

Мы всегда воспринимали деловой частный сектор как совокупность предпринимателей, обладающих новыми идеями и трансформирующими мир. Но не следует забывать о финансовом факторе и прибыли. Начинающему предпринимателю нужен стартовый капитал. В течение столетий предприниматели всегда были потребителями капитала: корпорации имеют идеи, но не всегда обладают капиталом. Поэтому они его занимают, что ведет к эмиссии ценных бумаг и процессу обращения средств в рамках частного бизнеса. Это классическая парадигма экономики капитализма на протяжении длительного времени.

В начале XXI века обстоятельства, однако, меняются, что связано с кризисом 2007–2008 годов. Корпоративный сектор перестал быть потребителем капитала и превратился в классического заимодавца излишков капитала, не имея идей, как его использовать. Конечно, можно инвестировать в инновационные технологии, и они это делают, но в меньшем объеме, чем прежде: слишком возросли риски, в том числе и для личных инвестиций людей. Это может быть объяснено монетарной политикой, которая проводилась в течение длительного времени, она снизила стоимость капитала. Крупные компании, например IBM, стали выпускать облигации, которые дадут их обладателям отрицательный процент. То есть за корпоративную облигацию спустя десять лет можно получить меньше денег, чем вы вложили сейчас. И выходит, что держатели ценных бумаг финансируют корпорации и банки своими вкладами. Что-то странное происходит в экономике, раз капитал можно получать под отрицательные процентные ставки.

Все это следует из того факта, что все центральные банки мира не только снижали процентные ставки, но выпускали новые ликвидные бумаги, которые привели к избытку наличной массы: наша экономика буквально купается в свободном капитале. Этот капитал частично используется для выкупа собственных акций, чтобы потом меньше потерять.

С конца 1970-х годов мы наблюдаем снижение роста инвестиций. Дивиденды совершенно определенно необходимы экономике, но если они высокие в течение длительного срока, а прибыли используют, чтобы выкупить собственные акции, это показывает, что у компаний слишком много наличных денег и они не знают, на что их потратить. Наступил такой этап развития экономики, когда есть не только избыточное количество капитала, но и дефицит проектов и идей, так как никто не хочет рисковать.

Даже там, где все же происходит рост инвестиций в научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы, объемы их невелики. Рост инвестиций в НИОКР за последние двадцать лет стал меньше, чем тот рост, который мы наблюдали в предыдущие десятилетия. У нас сложилась такая экономика, в которой не хватает идей. Мы вкладываем деньги, но их эффективность падает.

Отчего так происходит? Во-первых, из-за того, что принято называть углублением капитала*. То есть из-за более высоких, чем прежде, затрат на каждую новую единицу продукта. И во-вторых, из-за невозвратных затрат — тех, что уже были сделаны, но их невозможно вернуть, так как продукция не пользуется спросом или изыскания не дают результата. Как бы мы ни вели себя в экономике, мы должны все больше и больше капитала вкладывать в производство. И по мере того, как мы это делаем, наши возможности снижаются.

Какой капитал был накоплен за последние 30–40 лет и как его использовать поновому? Прежде всего это человеческий капитал. Здесь нужно подчеркнуть роль образования. Сорок лет назад можно было закончить только среднюю школу и при этом создать будущее для себя и своей семьи. Сегодня это чрезвычайно сложно, особенно если вы работаете в современной экономике. Теперь больше 50% молодежи заканчивают университеты и получают высшее образование. 25 лет назад, когда я заканчивал школу, мне нужно было пройти практику. И после этого мне предложили должность клерка, кассира в банке. Сейчас для такой должности нужно учиться четыре года в университете. Конечно, различия есть, но, по сути, работа та же самая. Раньше ее можно было поручить выпускнику колледжа, а теперь университета. То есть за последние десятилетия сделаны колоссальные вложения в человеческий капитал. И чем больше мы вкладываем в него, а именно в образование, тем более дорогостоящим все будет.

Мне потребовалось восемь лет обучения в университете, чтобы стать экономистом. Если бы я однажды проснулся утром и подумал, что не хочу быть экономистом, мне было бы непросто дальше на что-то решиться, ведь я потратил столько денег и времени на университет и карьеру.

Наиболее консервативный и медленно развивающийся сектор сегодняшней экономики — медицинское обслуживание. Больницы организованы так, что их ядро, основа — человеческий капитал. Врачи и медсестры обеспечивают охрану здоровья; закупается различное оборудование, но все это связано прежде всего с человеческим капиталом. И если мы рассмотрим сценарий, что этот капитал нужно было бы поменять, то пришлось бы менять и всю социально-экономическую среду. 

Я являюсь попечителем университетской больницы. Нам нужно было снести старые корпуса, чтобы выстроить новую университетскую клинику для нашего медицинского факультета. И я узнал, что новая клиника во всем походит на старую, то есть авторы проекта не воспользовались возможностью инвестировать в помещения, которые не сносили, не стали адаптировать их для новой техники. И все оборудование, что было куплено, было поставлено. Но человеческий капитал, обеспечивающий работу больницы, не менялся. Тот же персонал, который работал до реконструкции, перешел на работу в новую больницу. Все было сделано не для того, чтобы изменить положение дел или нанять новых людей.

Чем больше требуется вкладывать в человеческий капитал, чтобы повышать эффективность, тем больше нужно времени и инвестиций. И тем сложнее прекратить заниматься тем, что мы делаем сейчас, и взяться за новую работу.

Но инновации в том и состоят, что каждый должен прекратить заниматься тем, что делает, чтобы заняться чем-то новым. В экономике, которую мы строим сейчас, сделать это становится все сложнее. Потому что всякий раз, когда мы бросаем одно дело, чтобы заняться чем-то новым, мы несем невозвратные затраты. Стоимость смены профессии невероятно велика.

Пространство для конкуренции сузилось, приходится запускать поисковик, конкурирующий с Google, или новый магазин, который будет конкурировать с Amazon. Последние пару лет идут дебаты, в ходе которых все больше говорят, что мощь отдельных компаний, особенно в цифровой экономике, очень сильно выросла. И меня это не так беспокоит, потому что в таких секторах экономика меняется крайне быстро, меняются технологии, которые лежат в их основе. Меня скорее беспокоят другие рынки, где некоторые субъекты рынка становятся все более мощными. Они в состоянии воздействовать на рынок так, что сужается пространство для конкуренции. Они создают барьеры, препятствующие входу на рынок новых субъектов, которые могли бы с ними конкурировать. Огромная доля рынка занята крупнейшими фирмами. В большинстве экономик мира происходит все большая экономическая концентрация, которая настолько чудовищна, что лишь единицы компаний способны реально конкурировать друг с другом, — мы дошли до ситуации монополии. И нам стоит подумать об этих компаниях, которые подминают рынок под себя, не давая пробиться конкурентам.

Если вдруг вы изобретете какой-то новый двигатель для автомобиля, который будет на 25% лучше по всем параметрам по сравнению с существующими, как вы думаете, дадут вам выйти на рынок? Если бы вы захотели это сделать, вам прежде всего пришлось бы создать специальную логистическую цепочку, включающую все компоненты, необходимые для производства. А чтобы ее создать, вам придется обратиться к тем фирмам, которые выпускают свои двигатели. Однако по контрактам с брендами многие производители сегодня ограничены в возможностях сотрудничества с производителями-конкурентами, потому что все мощности работают на главного заказчика. Поэтому просто невозможно начать работать с новой компанией. На любой рынок очень сложно войти новым игрокам и конкурировать с действующими, физически невозможно наладить хозяйственные связи.

Человек, который попытался сделать подобное на рынке, — Илон Маск. Кроме ракет он выпускает электромобиль Tesla, но, по сути, это убыточное предприятие уже в течение пятнадцати лет. Они дошли до момента, когда производство невозможно, потому что образовался разрыв в цепочке поставок компонентов машины. Такие компании, как Mersedes, активно осваивают рынок электромобилей и собираются вытеснить Tesla, запретив своим партнерам поставки Маску под угрозой расторжения контрактов. У Tesla есть огромные заказы, но компания не может их выполнить, потому что не хватает производственных связей. И очень скоро мы обнаружим, что Маску придется продавать автомобильный сектор своей компании, потому что просто физически невозможно конкурировать на рынке, где все места заняты.

Возвращаемся к вопросу корпоративной бюрократии. В капиталистических странах мы задумываемся, почему сложилась ситуация, когда люди все меньше способны достигать таких перемен, которые давали бы более ощутимые результаты. Думаю, что одно из препятствий состоит в том, что растет доля корпоративной бюрократии. Фирма Boston Consulting посчитала, что корпоративная бюрократия растет на 7% в год с 50-х годов прошлого века. Она отнимает время и силы работников — все эти планы, бумажная работа и прочее... Растет число сотрудников, которых необходимо нанимать только для того, чтобы компания смогла обеспечить документооборот. Это приводит к возникновению новой иерархии в крупных компаниях, что, в свою очередь, ведет к подавлению инициативы снизу. Культура «менеджеризма» раньше была свойственна государственным компаниям, но теперь она проникла в частный бизнес. Я работал со многими международными компаниями, и количество бумажной волокиты, впустую потраченного времени, по моим наблюдениям, выросло в этих компаниях за последние десятилетия. Многие хотят быть более эффективными, ощущать себя более свободными, но часто это невозможно, потому что все забюрократизировано до крайности. Опрос в Европе показал, что около 60% работников компаний не имеют прямого отношения к тому, что делает их компания-работодатель.

Другая сложнейшая сфера функционирования государства: в большинстве обществ растет численность пенсионеров, требуется больше накоплений для обеспечения им выплат. Мы должны откладывать больше, чем прежде. Мы вкладываем деньги, которые зарабатываем, в фонды, банки, инвестиционные дома, а они вкладывают в корпорации, которые дают небольшой, но надежный процент. Рискованные вложения нам не нужны, мы не можем рисковать пенсионными деньгами. Мы ушли от экономики 1970-х, когда 10% акций, выпускаемых в западном мире, принадлежали таким финансовым институтам, как пенсионные фонды. Сегодня в западных экономиках почти две трети ценных бумаг принадлежат таким институтам. Мы видим, что все больше сбережений в мире связано с пенсионными накоплениями. Это переход к экономике рантье, когда люди рассчитывают на предсказуемый и стабильный доход.

Увеличение доли пенсионеров приведет ко все большему размещению капитала в пенсионные фонды с небольшой, но надежной доходностью консервативных вложений. И это, конечно же, снижает предприимчивость и пространство для личного выбора. Инвестируя в консервативные предприятия, мы провоцируем застой на рынке и появление экономики, где наряду с логикой рантье все больше нарастает корпоративная бюрократия, которая устанавливает правила поведения для таких компаний.

На протяжении нескольких столетий капиталистическая экономика зиждилась на принципе вовлеченности динамичных и отважных людей в бизнес, их умении сделать выбор, на предпринимательском духе. Это ее отличало от архаичной меркантилистской, или так называемой социалистической, экономики, построенной на доминировании государства, подавлении рыночных механизмов, опоре на национальный изоляционизм и т.д. Капитализм поощрял движение против течения, и, наверное, в этом состояла одна из причин его экономического успеха вместе с умением индуцировать рост производительности, личной ответственностью и инициативностью. В сегодняшней экономике пространство личной инициативы сужается. Мы видим это повсеместно, и так или иначе это относится к каждому из нас.

Леонардо да Винчи. Летающая машина. 1487Леонардо да Винчи. Литейный завод. 1487