Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Жизнь и мысль

Проекты выпускников Школы

Наш анонс

Nota bene

Номер № 79 (3-4) 2020

Пир последствий*

Иван де ла Нуэс, кубинский эссеист, искусствовед

I

Все мы рано или поздно оказываемся на пиру последствий своих поступков. Это написал Роберт Льюис Стивенсон, фанатик островов. Именно так живет теперь остров Куба: на пиру последствий. Дух захватывает от калейдоскопа визитов — известного художника (Фрэнк Стелла), американского президента (Барак Обама), профессиональной бейсбольной команды («Тампа Бэй»), знаменитой рок-группы (Rolling Stones), Карла Лагерфельда, открывшего кубинскую страницу в истории дома Chanel.

Итак, добро пожаловать, любуйтесь нескончаемым шествием — шоу, отражающим перемены в стране, где потребление плодов преобразований приветствуется больше, чем обсуждение их сути. Лучше уж пренебречь причинами событий ради того, чтобы насладиться их последствиями. Перенесемся в ту пору, когда кубинская революция стала популярной. Тогда, в шестидесятые годы, на Кубе легко можно было встретить интеллектуаловедва ли не со всего мира, неизменно готовых подвести теоретическую базу под так называемый кубинский опыт социализма, питавший фантазии Запада: не красный, а зеленый («как пальмы», по словам Фиделя), не советский, а латиноамериканский.

Теперь же на Кубе периода последствий тон вполне задает entertainment*.С налетом гламура, замешанного на фривольности. И от фиесты к фиесте ритм новой жизни определяет реггетон. Там, где раньше был Сартр, теперь у нас Бейонсе, вместо Макса Ауба — Пэрис Хилтон. Британскую квоту, которую закрывал Грэм Грин, передали Rolling Stones, а рекордная по массовости аудитория, внимавшая речам нашего Главмайора, теперь заворожена электронным треньканием Major Lazer.

В пылу катарсиса управляемого гедонизма даже столь политически значимое событие, как визит Обамы, представили в отфильтрованном виде: самый известный комик страны завел с американским президентом диалог, полный двусмысленностей, нелепых шуток и замалчиваемых властями реалий.

Игра в пинг-понг, затеянная китайцами и американцами во времена Никсона и Мао, на фоне этой встречи Обамы и Памфило останется в истории образцом высокой дипломатии. Кроме того, этот эпизод сбил с толку службу официального протокола, оппозицию и эмиграцию.

Соединенные Штаты ассигновали столько миллионов долларов на дело демократии на Кубе, а ключевым оказался простенький ролик, в котором президент США играет в домино с чудаковатым персонажем, делающим вид, что он не понимает ничего, тогда как телезрители давно все поняли. На Кубе периода последствий никто не может представить себе Пэрис Хилтон или Мика Джаггера, ведущих дебаты о политической модели. Да и власти, похоже, не испытывают ни малейшего интереса к политической дискуссии в стране, стоящей перед выбором: то ли высветить боливарианскую модель, то ли остаться в тени модели китайской. Что после Обамы? Этим вопросом задавались после визита многие, слева и справа, внутри и вне острова. В деле выживания, видимо, все останется по-прежнему — насколько все может оставаться неизменным в лоне правительства, где сплошные восьмидесятилетние старцы, — однако явственней уверенность в том, что положение вещей не может не измениться. Речь не только о полумерах в сфере услуг, допускающих открытие ресторанчиков, фитнесов, баров, но и о влиянии новой экономики на такие области, как образование, культура, здравоохранение, которые до сих пор оставались священными для кубинского социализма, но теперь все чаще опираются на частную инициативу, немыслимую в иные времена.

Как бы то ни было, проблема не столько в самих переменах, сколько в их направленности. Именно на этом канате балансирует страна, где большинство жителей не готово к шоковой терапии.

Кубинцы сегодня хотят денег, но им нужно и время. Им хотелось бы завести свой бизнес — большинство склонно не к частному в строгом смысле слова, а скорее к семейному, но при этом сохранить и сети товарищеской взаимовыручки, пульс которой ощутим, как и прежде, в неопределенности будней.

II

На Кубе периода последствий все, что движется, может оказаться такси, а все статичное — обернуться арендуемым жильем. Или рестораном, баром, парикмахерской, фитнесом, подпольным магазином. Таков новый лик частной экономики, растущей у всех на глазах в реальном времени и через виртуальные объявления.

Милости просим к «первоначальному» накоплению капитала. Со своими законами, уловками и собственными нарождающимися классами, хотя и далекого еще от любого стандартного капитализма (если таковой бывает).

Новый капитал уже обзавелся первичной эмблематикой денег и использует сочетание агитпропа и адвертайзинга, преодолевшее в своей иконографии пакт между Че Геварой и американскими «кадиллаками». Между несокрушимой иконой — опорой мифологизированной жизни и несокрушимыми авто — подспорьем в жизни повседневной. Эта ниточка связывает также любителей революционного туризма и последний резерв старых комбатантов, живущих ныне арендой своих квартир, с включенными в оферту героическими эпопеями.

Мысль эта посещает меня мартовским вечером 2016 года, в здании с видом на гаванскую набережную Малекон. Здесь почти все хозяева сдают жилье туристам. Я сижу на балконе в квартире ветерана-дипломата — былого наставника поколений кубинцев, посвятивших себя внешнеполитической службе. Сегодня день его рождения, и в какой-то момент пришедшее на торжество войско рассредоточивается.

Старая гвардия заводит разговор о политике. Их дети — о бизнесе. Одна группа риторична, другая прагматична. Диспозиция четкая: первые — история, вторые — география.

Вечеринка проходит в преддверии визита президента США Барака Обамы. В ходе праздника кто-то получает на мобильный сообщение с циркуляром, адресованным властями тем, кто сдает жилье в аренду.

Речь идет об… антитеррористическом предписании!

Оповещение предостерегает о возможных жильцах из арабских стран, к которым присовокупляется Израиль: с ними требуется бдительность. Предупреждение содержит тропические вариации на тему Оси зла, к которой рано или поздно будут причислены и неблагонадежные завсегдатаи из местных.

«Они опасаются превращения Гаваны в новый Даллас», говорит девушка из молодежной зоны небольшого банкета, явно намекая на убийство JFK. «Не беспокойся, милая. У них в Далласе не было нашей госбезопасности», — парирует ее бойфренд. Так что в пакете, который привезет с собой Обама, найдется и кубинское приложение к «Патриотическому акту». Предварительное заключение станет уже не исключительной мерой из советского наследия, а вполне американской актуальной практикой.

Кубинская частная инициатива будет антитеррористической или ее не будет вовсе.

III

Через несколько недель моя мать выглядывает в окно и видит на улице столпотворение. Не решаясь выйти, она даже не понимает объяснения соседей по поводу хаоса, царящего перед домом: «в Гаване снимают „Форсаж“ (Fast and Furiuos)».

Сегодня на Кубе все воспринимается как некий водораздел, мы придаем событию значительность, которая делит жизнь страны на «до» и «после». Суть возможна любая: геополитическая, культурная, просто праздничная; и не важно, идет ли речь о визите Обамы или об открытии галереи Continua…

«Fast and Furiuos» тоже не исключение. Хотя для жителей квартала важно другое: если раньше в эти утренние часы на улице было малолюдно, то теперь нужно протискиваться меж десятков мотоциклов, сверхскоростных автомобилей, грузовиков, ретро-кабриолетов «класса люкс», благоухающих «Прадой» сутенеров, моделей, папарацци, сексотов, статистов… и бесчисленных зевак, для которых все происходящее — «неизреченный праздник», как выразился бы Хосе Лесама Лима.

После немалых сомнений относительно того, что ей кажется форменной «оккупацией» квартала, моя мать приходит к выводу: мы переживаем явное «американское вторжение».

И ей не откажешь в правоте.

Более полувека, за редким исключением типа документального фильма «Cuban Chrome» (о старинных автомобилях, колесящих по Гаване), на острове не было американских кинопроектов такого размаха. Но теперь среди множества возможностей для бизнеса, которые США думает использовать на острове, предполагается его превращение в огромную съемочную площадку Голливуда; на фоне девственной сценографии вполне могут перемещаться — быстро и яростно — его невероятные супергерои.

Это не означает, что в сюжетах американского кино от Копполы до Поллока Куба отсутствовала. Но, как правило, и по велению эмбарго или бюрократии, ее образ воссоздавали в Доминиканской республике или на Пуэрто-Рико. И не то чтобы без нее совсем обходились такие телесериалы, как «Агентство», «Закон и порядок», «C.S.I.: Место преступления», «Симпсоны», «Доктор Хаус» или «Касл». По сути, подобные постановки намекают на то, что ждет кубинцев по части стереотипов. Не важно, идет ли речь о замысле убить Фиделя Кастро в ООН или о триллионе долларов, которые ФБР предлагает Гомеру Симпсону, дабы тот ликвидировал Фиделя в Гаване. Или, как крайний случай несуразицы, — о Касле, писателемастере детективного жанра, которому предстоит расследовать дело бейсболиста, убитого на Манхэттене, но и там не обойдется без подозрительных кубинцев, изъясняющихся… на языке индейцев-таино.

Что тут скажешь…

С давних пор, слева и справа, в сфере туризма или обязательств Куба — это страна, куда люди едут не для открытия реальности, а для подтверждения сценария. Так ее парадоксы отодвигаются на второй план, а кубинцы обрекаются на роль простых статистов, придавленных тяжестью предвзятых суждений — предрассудков.

Противоречие в том, что пока кубинские кинематографисты годами бьются за новый закон о кино, все катится — вот уж точно — как по маслу, когда речь идет об американском мега-проекте типа «Форсаж». Зажатые между национальной медлительностью и транснациональной скоростью, деятели кино не перестают во весь голос требовать для себя независимости. Естественно, не без опаски, но они пытаются использовать сей бурный поток, вызванный дипломатической разрядкой с США, апофеозом телесериалов и материальными потреб ностями, заставляющими их участвовать и при этом с осторожностью относиться к своей подчиненной роли в этих проектах.

Проблема сводится не только к самостоятельности в сфере кинопроизводства, но и к свободе дискурса, который позволил бы противостоять этой смеси туризма и оттепели, допускающей мысль о том, что даже идеология готова превратиться в очередную главу тропикализма.

С другой стороны, это напряжение отражает сложность самой открытости в отношениях с США, их хрупкое равновесие.

Эта индустрия, способная генерировать прибыль, обновлять технологии и создавать трудовые возможности, весьма привлекательна (и даже необходима) в практическом плане. В культурном же плане, не успела начаться новая эпоха, как мы возвращаемся к живописным сценам из «Нашего человека в Гаване», к кубинцам, с маракасами в руках подыгрывающим ритму неостановимой лавины неоколониализма.

IV

VII съезд Компартии Кубы завершил работу почти параллельно со съемками «Форсажа». В обнимку с другим винтажным фетишем — единодушием. Пережевывая то, о чем там говорилось, и главное, о чем не говорилось, теплая компания старых революционеров упорно предается излюбленному хобби — обустраивать страну, сидя в одном из баров Гаваны.

Этот убывающий коллектив в силу возраста подтачивают необратимые потери. (Мой отец обычно говаривал: «я в очереди», пока наконец не пришел его черед и он не ушел из жизни и из коллектива.)

Все они участвовали в восстании против Батисты, у некоторых за плечами по нескольку войн. Почти у всех есть дети и внуки в Майями. Те, кто содержит свой дом в приличном состоянии, получают прибавку к крохотной пенсии, сдавая его в аренду туристам. Пытаясь приноровиться к новым временам. Не совсем адаптируясь, не всем поступаясь, все критикуя. (Или почти все, «что не то же самое, но суть одна», как пел бард Сильвио Родригес.) Их дискуссии об этом не обходятся без рома. Как и без «скорой», которая спешит на помощь, когда кто-то выпьет лишнего.

На Кубе есть марка рома, обозначающая грань между сносным и опасным. Это planchao (отпад), его цена по курсу примерно доллар. Гурманы от светлого зелья заверяют, что маленький тетрапак содержит недурной материал (но это еще не факт). Просто кое-кто из ветеранов бара материально оказался ниже ватерлинии сего напитка. И сочетание возраста с убойным спиртным — этакий коктейль из жесткого алкоголя и мягкой валюты — нередко повергает их в затейливое положение.

Их тревога выражается и в пылком обсуждении экономических реформ, хитроумия Обамы, отсутствия внятной программы на будущее и того, что новые формы неравенства относят их — «нас, которые рисковали своей шкурой за это» — в зону риска или, пожалуй, хуже того, забвения.

На склоне лет дедушки пережевывают тему Революции, которую их внуки воспринимают лишь как отголосок прошлого. Они все ждут от своих единомышленников во власти какого-нибудь сигнала насчет политической модели, но сверху поступают только намеки на экономические реформы. Они цепляются за воспоминания о временах, когда Куба провозглашала себя первой свободной территорией на американском континенте, но по телевизору в баре выпуски новостей беспрестанно рекламируют ее как лучший вариант для зарубежных инвестиций в Карибском регионе.

Возле бара, где ветераны в пылу этиловых баталий буквально лезут в бутылку, вижу характерную вереницу такси, поджидающих туристов. Пестрая очередь, в которой находится место и американской реликвии, и китайскому Geely… и огромной советской «Чайке».

Автомобильная эксцентрика на Кубе — не новость. Но этот советский лимузин поистине верх экстравагантности.

На сегодняшний день в Гаване можно арендовать десять «Чаек». Этот автопарк высшее советское руководство в свое время передало в дар для обеспечения передвижений и безопасности Фиделя Кастро. (Подобным послужным списком не может похвастаться ни одно другое такси.) Стоит арендовать его для прогулки, как водитель с готовностью расскажет вам об особенностях эксплуатации этого «членовоза» эпохи коммунизма, в котором еще сохранились сиденья для телохранителей, отсеки для оборудования спецсвязи и служебного оружия. По части бизнеса в условиях нового кубинского экономического режима лимузин не слишком отличается от других такси. «Каждый день я должен отдавать фирме 30 валютных песо (примерно 30 долларов)», поясняет таксист.

Если точнее, двадцать семь.

Найдется ли в новые времена лучший образчик вторичного использования остатков социализма? Не это ли нагляднейший пример коммунизма, который под нажимом экономической реформы способен ради рентабельности запустить руку в автомобильный парк Команданте?

Если и оставались какие-то сомнения по поводу данного симбиоза, их рассеивает цель, к которой доставляет «Чайка»: кашалот кубинских такси высаживает нас у дверей «Товарища». В «советском» баре полно символики эпохи коммунизма, здесь можно заказать икру, водку, супчик, соленые огурчики в уютном окружении старых экземпляров газеты «Правда», наклеенных на стены. Со стен тебе улыбается Юрий Гагарин, там же алеет красный стяг с неотъемлемым серпом-молотом, довершая эстетику и смешивая ностальгию по советскому и новую кубинскую реальность.

«Товарищ» обращает (или пытается обратить) старый коммунизм в бизнес. По таким местам («Товарищ» не единственное заведение с советской тематикой, запущенное частной инициативой, есть еще, скажем, «На здоровье») дефилирует кто угодно, от русских до кубинцев, учившихся в СССР (а их были десятки тысяч). Среди массы украшений здесь часто попадаются знаменитые матрешки, «кастомизированные» по случаю лицами Ленина, Сталина, Никиты, Брежнева, Горбачева. И еще Путина, служащего, на мой взгляд, тревожным напоминанием о том, что конец холодной войны ознаменовался пактом, заключенным в итоге между старыми коммунистами и новыми олигархами.

С самого начала Революции кубинский социализм ударными темпами приступил к захвату былых символов капитализма. Начиная с отеля «Хилтон», переименованного в «Гавана Либре», где Фидель Кастро устроил свой лагерь. Позже все это каскадом распространилось даже на старые американские авто, которые оставались в строю благодаря вмонтированным советским двигателям. Вал подхватил заодно казармы, переоборудованные в школы, элитные клубы, превращенные в спортивно-досуговые общества, а также кабаре, шикарные рестораны, отели…

Теперь ощущается обратный процесс: в сердце символов социализма все чаще слышится пульс товарных отношений нового кубинского капитала.

Достаточно понаблюдать за комитетами защиты революции, которые ныне обеспечивают гарантии и надзор в сфере частной аренды жилья. Или проследить, как фразы типа «расслабься и сотрудничай» из языка полиции перешли рефреном в повседневную жизнь. Я уже не говорю о широком распространении приложения для мобильных телефонов, определяющего имя звонящего, его адрес и дату рождения. (При этом никого не возмущает необоснованное использование отечественных Big Data, что лишний раз доказывает: частная экономика и упразднение частной жизни — прекрасно совместимые величины).

V

В январе 2016 года гаванское издательство «Арте и литература» опубликовало «1984». В стране, которая была описана — в силу географии или идеологии, островного положения или революции — как утопия, этот роман-дистопия Джорджа Оруэлла имел все шансы стать событием. Нашлись и те, кто указывал на запоздалую публикацию шедевра. Или, как последовательный оруэлловец, требовал, чтобы вслед за «1984» издали и «Скотный двор» — препарирование сталинизма, которое нелегко скрыть под всеобъемлющей диатрибой, обличающей абстрактные власти.

Упреки по поводу невстречи Кубы и Оруэлла похвальны. Этот неудобный писатель, антисталинизм которого не помешал ему сражаться на стороне республиканцев во время гражданской войны в Испании, оппонировать британскому колониализму или до конца жизни пребывать в «зловещем, “левом” месте», как мексиканский поэт Лопес Пачеко любил определять левые силы. Тем не менее «1984» прибыл на остров в подходящий момент.

Ведь Куба, принимающая роман, все более напоминает страну-дистопию, она готова влиться в мощный поток revival* Оруэлла, охвативший мир с 2012 года и давший переиздания, комиксы и анонсы новых киноверсий. (Голливуд уже задумал новый фильм по книге, которую ранее экранизировали режиссеры Рудольф Картье, Майкл Андерсон, Майкл Редфорд и Терри Гиллиам).

В какой-то мере все мы оруэлловцы. Включая кубинцев, также попавших под окаянные обстоятельства повсеместного абсурда, как, пожалуй, выразился бы писатель Вирхилио Пиньера. В этой перспективе «1984» предлагает пособие по выживанию со встроенным GPS, которое подскажет нам ориентир в мире, где рынок и демократия уже давно погрязли в волоките развода.

Не то чтобы на оруэлловской Кубе марксистский дискурс сказал нам «последнее прости» (или отказался от своей концепции истории в ленинских терминах, где социализм — непременная остановка). Но идее приходится выживать после краха советской империи, которая поддерживала ее в геополитическом плане и чей распад был истолкован — ясное дело! — как гибель утопии…

В таком контексте Маркс и Ленин вынуждены сосуществовать с Хаксли и Оруэллом на любом углу кубинской улицы.

Замысел утопии кодировал смысл жизни в некоем будущем, к которому мы неудержимо устремлялись. В модели дистопии мы обнаружили, что это будущее уже здесь, что «другой день» настал, пока мы предавались его планированию.

Так что «завтра» — это любой из дней, в котором мы живем. Будущее сие не отличается совершенством и неизменностью. Оно лишь то, что происходит в данный момент и застало нас врасплох на этом карибском острове, который, не будем забывать, тоже одно из измерений мира. (И его кризиса.)

VI

Когда общество оказывается в состоянии коллапса, на сцену выходит не история, а скорее истерия. Голова идет кругом на краю бездны. Хотя бывает и обратная реакция: переживать катастрофу, изображая полное спокойствие. Полный, так сказать, штиль. Именно это происходило в последние годы коммунизма — общества, которое строилось с верой, что оно вечно.

Сию шоковую ситуацию Алексей Юрчак назвал «гипернормализацией» в книге, название которой говорит само за себя: «Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение». Изданная в 2005 году книга была использована десять лет спустя Адамом Кертисом для документального фильма о современном кризисе. В фильме британский кинематографист и писатель раскрывает тезис о конечности вечного по ту сторону коммунизма, имея в виду фиктивный мир, скроенный для нас по лекалам финансовых учреждений и крупных корпораций посткапитализма.

Когда мы говорим о ситуации на Кубе, важно учитывать ощущение вечности, сопровождавшее политическую и экономическую жизнь страны. С ее связью между бессмертным социализмом грядущего и остатками капиталистического прошлого, в котором вещи также создавались «на века». (Автомобили и холодильники, дома и туннели.) Так что на кону стоит не только форма правления или экономическая модель, но и осознание смертности, предвещающей конечность в измерении случившегося.

На этом перепутье наша социалистическая половинка утверждает, что транзит уже случился, так как страстно надеется на сохранение вечности социализма. Тогда как наша капиталистическая половинка упирает на то, что транзит еще не наступил, ибо страстно уповает на нетленность либерализма. В первом варианте Куба совершенствуется, изменяется, эволюционирует, но никогда не перейдет мост, по которому уже прошли страны Восточной Европы. Во втором варианте до транзита еще далеко по той простой причине, что говорить о нем нельзя, пока не будут созваны многопартийные выборы и широко внедрена рыночная экономика.

Но ни те ни другие, похоже, не замечают одной простой вещи. Дело не в том, что транзит якобы не нужен, как утверждают одни. И не в том, что транзит еще не начался, как рассуждают другие. Дело в том, что Куба уже давно не пребывала в иной политической стадии, кроме транзита. И этот переходный статус весьма комфортен для администрирования в условиях нескончаемого лимба, лишенного всякого будущего.

Светлое или мрачное, порожденное логикой или суевериями, взыскуемое массами или злоумышляемое тиранами, грядущее веками обрисовывало предначертания истории и отношения между людьми. Сеяло власть и окрыляло сопротивление. Пирамиды и Китайская стена олицетворяли будущее. Катапульта и паровоз олицетворяли будущее. Да Винчи и Жюль Верн олицетворяли будущее… И собачка в космосе, и человек на Луне. Будущим были Великая французская революция и демократия. Большевики и Мао с его Великим походом. Будущее принадлежало книгопечатанию и свободной торговле, паровой машине и коммунизму.

Но будущее — также и то, что в один прекрасный день не сбылось.

Эти несбывшиеся мечты связаны не только с концом коммунизма, но во многом относятся к растущей уверенности в том, что и капитализм смертен. Испанский археолог Эудальд Карбонель не сомневается в том, что капитализм сойдет на нет не столько в результате революции, сколько в процессе «тепловой смерти». Он говорит об этом в своих мемуарах, вышедших под выразительным заглавием «Археолог и будущее».

Образ археолога, подсказывающего нам возможные пути в будущем, может восприниматься, в принципе, как ирония. В частности, потому, что рассуждения строятся не в метафорических категориях, а исходя из опыта человека, который копает землю, уверенный в том, что сокровенная разгадка нашего будущего кроется не в потугах предвосхищения, а в целенаправленных раскопках. Ведь грядущее было не отсрочено, а спрятано; следует пролить на него свет, а не ждать, пока оно наступит.

Если будущее уже здесь, если это то, в чем мы живем, тогда стоит покопаться в разных пластах скрывающей его поверхности, а не размышлять дальше о слоях нанесенного сверху лака.

VII

«Мы вершим эту Революцию не для грядущих поколений, эта Революция успешна потому, что она совершается для современников».

Помните эту фразу начального периода Революции?

Так вот, через пятьдесят пять лет после этих слов, отметив свое девяностолетие и выполнив начертанное для себя предназначение, Фидель Кастро покинул сей мир. Его смерть, как и последующий траур, усугубила ощущение смертности и при этом повергла страну в напряженное молчание. Умолк вездесущий реггетон в такси. Звуки процессии с прахом, возвращавшейся к истокам — поход повстанцев наоборот, — заглушили даже гимны. Росла уверенность в том, что в траурной процессии вместе с Фиделем провожали целую эпоху…

Эта смерть не только оборвала фонограмму последних лет; она еще и обнажила тот факт, что историческое поколение Революции завершает свой путь. Если на этот счет оставались какие-то сомнения, то их развеял преемник, заявивший, что в 2018 году он оставит пост руководителя страны (хотя, по всей видимости, пробудет во главе партии гипотетически до 2021 года). 2017-й — последний год пребывания Рауля Кастро во главе правительства Кубы и первый год Дональда Трампа во главе правительства США. Так что детям и внукам тех современников, которые совершали Революцию — или для которых она совершалась, предстоит взять в свои руки бразды правления страной.

Настал час, когда Новому человеку, о котором говорил Че Гевара — коллективному Франкенштейну, вылепленному теми, кто не застал Старый порядок Батисты, — придется сверить часы, осознать собственную политическую современность и впервые найти баланс между своей эпохой и своей властью. После смерти Фиделя Кастро разные аналитики предвещали народное восстание, требующее демократии. Предрекали морскую блокаду США для предотвращения массового бегства в Майами. Прорицали демонтаж политического и репрессивного аппарата государства. Предсказывали окончательный распад системы. («Ноу Кастро, ноу проблем».) Но ничего из этого не случилось. Возможно, будущее затаскали до того, что у кубинцев пропало всякое уважение к футурологии. Так же без особого трепета дерзну и я в финале предугадать грядущее.

Если надо ступить на остров, то мы уже на острове…

Именно в эпоху, когда пост-революции суждено пересечься с пост-демократией, вероятно, что пост президента страны займет кто-то, рожденный с
Революцией. Наверняка человек этот будет выходцем из партийно-государственного аппарата. Немыслимо, правда, чтобы он сосредоточил в своих руках столь же абсолютную власть, как Фидель или Рауль Кастро (не исключено даже, что он послужит ширмой для реального господства армии). И ему неминуемо придется идти по пути преобразований, инициированных Раулем, поскольку варианты отступления от них окажутся еще губительнее.

Делать прогнозы по Кубе — дело неблагодарное (рискуешь головой), но, по всей видимости, вице-премьер Мигель Диас-Канель (родившийся в 1960 году в бывшей провинции Лас-Вильяс) имеет немало шансов стать такой фигурой кастристского пост-кастризма.

Независимо от имени, будущий (или будущая) лидер не сможет уповать на Историю с большой буквы, а его биография, лишенная легендарной ауры, будет мало чем отличаться от биографии любого из его земляков. Он, скорее всего, прошел через опыт учебы в интернатах или в школах с сельскохо-зяйственным трудом, вместе со всей страной восхищался героями-спортсменами кубинского социализма и смотрел сериалы, воспевающие подвиги агентов госбезопасности. Семья его, скорее всего, разделена между диаспорой и островом. Возможно, он сражался в Никарагуа, в Анголе или на иной африканской войне в горячих точках войны холодной. Вероятно, он слушал песни популярных бардов и ходил на субботники-воскресники. Клялся в верности социализму и подхватывал клич пионеров «Будем как Че!». Не понаслышке знает об отхожих местах, беспорядочных половых связях, взаимовыручке, нечеловеческой скученности. Об обобществлении всего и вся, о бесстыдстве как форме раскрепощения плоти в условиях кубинского социализма, где дух законов оказался ничтожным или далеким понятием. И придет он из мира Абсолютной истины, дабы принять на себя руководство страной в эпоху так называемой постистины.

Следующее правительство станет скорее прямым наследником реформы, а не Революции, Рауля, а не Фиделя, глобализации, а не холодной войны. При этом близится к концу действие благоприятного «Закона об уточнении статуса кубинских беженцев в США», чего не скажешь о неблагоприятном эмбарго. Так что отдушин для выпуска пара станет меньше (привилегии для кубинских эмигрантов в США исчезнут, а нормализация положения Кубы в мире приведет к более равномерному распределению между всеми не только справедливости, но и несправедливостей). Членов компартии (с ее редеющими рядами) в стране станет уже недостаточно, и, хотя планы руководства будут еще далеки от многопартийности, ему придется пойти на расширение политического многообразия.

Этому Новому человеку во власти придется менять идеальное будущее на будущее возможное. И признать, что социализм и капитализм уже отнюдь не те, что сулили Революция или ее оппоненты в минуты своей славы.

Несколько слов в завершение и продолжение

Сборник статей и очерков «Кубантропия» кубинского эссеиста, искусствоведа и арт-куратора Ивана де ла Нуэса (1964 г.р.), в котором был напечатан этот очерк 2017 года, вышел в свет в феврале 2020 года, — как оказалось, на рубеже эпох. Де ла Нуэс руководит рядом проектов современного искусства, сотрудничает в СМИ, в частности в испанской газете El País, его работы переведены на многие языки.

Предваряя книгу, автор уточняет: «Мы не собираемся здесь объяснять миру Кубу, напротив: мы воспользовались Кубой как измерением, вмещающим в себя мир и его репертуар конфликтов… В географическом смысле на пути между Берлинской стеной и гаванской набережной часто спотыкаешься. Здесь — почти все сшибки глобальной культуры: диктатуры и демократии, цифровой эры и постколониализма, центра и периферии, памяти и лоботомии, тропических плантаций и туризма, географии и истории, диаспоры и нации, рынка и идеологии, гедонизма и обязательств, кубинского танца сон и больших данных, утопии и Гуантанамо, футбола и бейсбола, Просперо и Калибана, Европы и США, Ницше и реггетона».

Остров Куба извечно оказывался местом притяжения мощных глобальных процессов. «Жемчужина Антильских островов» — ключ к Новому Свету (посмотрите на герб страны) — к началу XXI века вобрала в себя и переработала опыт самых разных культур и цивилизаций: испанской колониальной империи, неоколониализма США, советской практики построения социализма, неизменно оставаясь лабораторией, пространством смелых, неожиданных, странных экспериментов в политической, экономической, идеологической, нравственной сферах. Что ожидает Кубу дальше? Дадим слово автору, который в заключении сборника пишет: «Перебивка: два будущих обдумываются в тебе: 2019 — ?

Берлинская стена упала на обе стороны. Крах коммунизма потащил за собой либеральный порядок и саму демократию, поверженную ныне рынком. Итак, какой социализм, какую демократию, какой капитализм можно предложить острову сегодня? В каких пропорциях будут смешаны эти дозы грядущего? И какая судьба будет уготована Кубе подобными уравнениями? Либеральная республика в дни, когда либерализм находится на последнем издыхании? Посткоммунистическая страна, взявшая абонемент на шоковую терапию? Антильский эмират, устанавливающий разные законы для аборигенов и иностранцев, для трудящихся и инвесторов, для сильных мира сего и простолюдинов? Филиал китайской модели? Отыщет ли она, наконец, баланс для сочетания социализма и демократии при запуске иного кубинского пути? Государство перманентной конъюнктуры?

Фидель Кастро всегда был одержим историей. Невозможно забыть, что фраза „История меня оправдает“ стала его первой политической программой, его первым лозунгом.

Но обитатели кубинских вариантов будущего докажут, что Фиделя Кастро история просто продолжит. На этом пока и завершим: „Продолжение следует…“»

Рекламный плакат