Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Жизнь и мысль

Проекты выпускников Школы

Наш анонс

Nota bene

Номер № 79 (3-4) 2020

Журналистика ближе к гражданскому активизму*

Виктор Мучник, журналист
Виктория Мучник, журналист

Школа — не о профессии, она о просвещении. Главная задача Школы — не научить, а инспирировать, вызвать интерес к совместному творчеству, гражданственности, солидарности. Итог нашей работы — не общий манифест или меморандум, а индивидуальные проекты, направленные на познание сложного и постоянно меняющегося мира. Свободный, ответственный, активный человек — одна из центральных фигур современного мира. Гражданственность — это то, что можно добавить к любой идентичности. Она не дана нам от рождения, она воспитывается — через постоянное усилие быть гражданином.

Представляем новую рубрику — проекты выпускников Школы, людей, имеющих мужество длить в российских регионах нашу работу.

По своей первой профессии мы историки, по второй — журналисты. И я убежден, что эти две профессии, журналиста и историка, очень похожи, так как тот и другой рассказывают своей аудитории истории. И тот и другой имеют дело с источниками, к которым они должны относиться критически. Иногда говорят, у историков, мол, есть документы, которых нет у журналистов. Документы случаются и у журналистов, но не это главное. Документы точно так же врут, как и живые люди. И точно так же говорят правду. Собственно, любой, даже самый лживый, источник способен сказать правду. Есл правильно задать вопросы. Суть профессии и историка, и журналиста в умении эти самые вопросы поставить, а затем правильно интерпретировать полученные ответы. Поэтому критика источника — работа и журналиста, и историка.

И еще одна черта, сближающая эти две профессии: те истории, которые мы рассказываем, нам подсказывает реальность. И вместе с тем эта самая реальность мешает нам рассказывать. И журналисту, и историку очень часто хочется эту реальность поменять, оказать на нее воздействие. В результате возникают любопытные коллизии. Когда ты хочешь что-то в реальности поменять, это воздействует на твой рассказ, и иногда не лучшим образом. Вот об этом и хотелось бы поговорить.

Начнем разговор с сериала. Сериалы сейчас — наше все, это важнейшая часть культурной повестки. Кто смотрел «Утреннее шоу»? Вижу, есть такие. То есть части аудитории понятно, о чем речь идет. Тем, кто не видел, очень рекомендую, для журналистов вещь небесполезная. В этом сериале есть примечательный диалог двух журналистов — телезвезды Алекс Леви и провинциального репортера Бредли Джексон. Бредли только что собрала миллион просмотров в YouTube. А собрала она миллион, потому что накричала во время съемок репортажа на своего потенциального респондента. И это задело аудиторию, ее позвали в студию, чтобы поговорить о профессии. В ходе диалога в студии ведущая задает своей гостье важный с точки зрения канонов профессии вопрос: «Как насчет того, что журналист не должен был центром своего сюжета?»

Вот это наша история, та история, про которую мы будем говорить. Не уверен, что сценаристам этого сериала известно имя Михаила Бахтина, русского филолога, философа, культуролога. Он говорил о важном принципе подхода гуманитария к проблематике своего исследования. Его слова: «Великое дело для понимания — вненаходимость к тому, что ты хочешь понять». То есть дистанция по отношению к тому, что ты хотел бы понять. Когда ты смотришь на объект своего исследования с определенной дистанции, ты понимаешь что-то лучше, чем когда ты находишься внутри объекта. Эту свою мысль он демонстрировал старым гимназическим анекдотом: древние греки не знали о себе самого главного. Чего? Того, что они древние. То есть у них не было дистанции по отношению к самим себе. Соответственно они не знали про себя того, что может про них знать исследователь, отделенный от них сотнями лет исторической дистанции.

Найти дистанцию — важный вопрос не только для исследователя прошлого, но и для информационной журналистики. Можно ли ее найти? Выйти из потока событий, о котором ты рассказываешь, и посмотреть на него со стороны. И поскольку мы историки, мы будем оперировать кейсами в размышлении об этом. Нам так удобнее.

Вот кейс номер 1. Российским коллегам он хорошо известен, это кейс Голунова. Кстати, сейчас он актуализировался. Я напомню. 6 июня 2019 года был задержан по подозрению в сбыте наркотиков (статья 228) журналист-расследователь «Медузы» Иван Голунов. Задержание и последующие следственные действия происходили с явным нарушением закона. Начались массовые акции в поддержку Голунова. 11 июня, накануне запланированного несанкционированного митинга в поддержку журналиста, его отпустили.

После освобождения Ивана Голунова главный редактор «Медузы» Иван Колпаков написал: «Наша позиция: мы отбили нашего парня, всем огромное спасибо. Это общая победа, результат невероятной кооперации людей. Но активизмом мы не занимаемся и не хотим быть героями сопротивления, простите. Поэтому на завтрашнюю акцию не призываем. Если люди пойдут — будем освещать плотно, как положено. Всегда после таких событий хочется продолжить, но нас ждет работа, дофига работы, больше чем когда-либо».

Этот текст вызвал дискуссию. Многие люди, в том числе коллеги Колпакова, были очень недовольны содержанием этого высказывания. И у меня вопрос: как вы думаете, прав ли Колпаков? Кто думает, что он прав? А кто думает, что он не прав? Почему не прав?..

Реплика из зала: У меня личная позиция к «Медузе» и к Колпакову как личности. Мне кажется, что это его личная позиция.

 

Виктор Мучник: На мой-то взгляд, скорее — редакционная. Потому что глава «Медузы» Галина Тимченко подтвердила ее. А кто-то хочет подтвердить его правоту?

Реплика из зала: Мне кажется, что его тезис подтверждает ваши слова о том, что мы освещаем то, что происходит, но мы не должны быть в гуще событий. Иначе наша точка зрения будет смешиваться с тем, что происходит, и нельзя будет объективно рассказывать.

Виктор Мучник: На самом деле есть в этом сложность, о которой мы будем дальше говорить. Сложность разделения рассказа и реальности, сложность поиска дистанции. И на этот вопрос в разное время мы отвечали поразному. Мы здесь представляем ТВ2. Была такая телекомпания когда-то. И, собственно говоря, второй кейс, о котором пойдет речь, это кейс телекомпании «ТВ2». Она существовала с 1991 по 2014 год. Я буду рассказывать о том, как мы пытались искать эту самую бахтинскую «вненаходимость».

Основатель телекомпании Аркадий Майофис, сейчас гражданин Израиля, как он сам себя позиционирует — торговец финиками. Он еще популярный русскоязычный блогер в Израиле. А на логотипе ТВ2 — кошка. Почему кошка? Потому что была концепция, когда мы создавались. Мы считали, что будем гулять сами по себе. Кошка была символом свободы. 8 февраля 2015 года кошка оказалась в этой точке времени и пространства. Это последний эфирный кадр. До отключения телекомпании несколько секунд. Через несколько секунд ее отключат, и история телекомпании закончится. Поскольку прошло уже пять лет, у меня есть некоторая дистанция по отношению к этой истории. И о некоторых аспектах ее мы попробуем рассказать.

Начинается все вот так в 1991 году. Мы были моложе и, кажется, лучше. Мы верили в прекрасную Россию будущего, очень хотели ее построить. Первая программа телекомпании, которая вышла в эфир в мае 1991-го, называлась «Строитель стены». Ваш покорный слуга рассказывал про китайского императора Цинь Шихуанди, строителя Великой Китайской стены. А основной темой стала идея, что срок империй, построенных на крови, недолог, они разрушаются. Очень помогала мне музыка Pink Floyd с альбома «Стена» рассказывать об этом, призывать к разрушению империи, в которой мы жили. Это был еще Советский Союз. Ну что? Все получилось. Империя рухнула. 19–21 августа 1991-го мы выходили в эфир. И были единственным томским СМИ, которое рассказывало о событиях, происходящих в Москве. И у нас были хорошие парни, которым нужно было помочь сделать свое дело. Вот они на фотографии известной, хорошие парни — Борис Николаевич Ельцин, Александр Васильевич Коржаков, Виктор Васильевич Золотов (он явно нарушает, кстати, статью 282 нынешнего Уголовного кодекса Российской Федерации, да и другие разные; между прочим, не стаканчики бросает). Мы в те августовские дни 1991-го не только показывали события, конечно. Мы высказывали мнения. Мы говорили: «Вот правильные люди, им надо помочь».

И после того, как все получилось и хорошие парни победили, мы ощутили себя силой. Мы ощутили себя силой и считали, что строим Россию будущего и надо помогать хорошим парням и бороться с плохими.

Через пять лет, к 1996 году, с хорошими парнями было многое понятно. Но тем не менее вот вам кампания «Голосуй или проиграешь». И мы в ходе этой кампании продолжали смешивать факты и мнения. И нам уже не очень нравились эти хорошие парни. Но мы считали, что другие будут еще хуже.

Я помню, что тогда, в 1996 году, у меня был разговор с покойной американской коллегой Перси Миел (очень хорошим, глубоким и неравнодушным к происходившему в России человеком). Она говорила: «То, что вы сейчас делаете (вы — русские журналисты), вы разрушаете институт прессы. Вы превращаете себя в инструмент. И это очень плохо отзовется на вашей профессии, оттого что вы смешиваете факты и мнения, оттого что вы являетесь инструментом. И это очень плохо отзовется на России. Поверьте мне». Я отвечал ей: «Перси, я все понимаю. Все правильно в ваших американских книжках написано. Я их читал. Но правда — те парни еще хуже. Мы сейчас еще немного, сжав зубы, в этом поучаствуем, а там все будет хорошо». И, как вы знаете, в 1996 году мы снова победили, помогли хорошим парням. Тогда у нас еще выборы мэра были. И тоже был один парень, который казался нам хорошим, получше. А один парень казался похуже. И не сказать, что того парня, который был похуже, мы эфира лишали. Но все-таки наша повестка и в этом смысле была, мягко говоря, не очень сбалансирована. После всего этого ко мне подошел Аркадий Майофис, создатель телекомпании, и спросил: «Как ты считаешь, мы сильно облажались?» И я ему сказал: «Да, мы очень сильно облажались. То, что мы делали, было неправильно. Давай попробуем работать как-то иначе». И тогда в нашем лексиконе стали появляться принципиально новые в ту пору для нас слова — дистанция и объективность. Мы ни с кем не дружим, решили мы. Нет больше для нас хороших парней, все парни для нас одинаковые. Тогда я временами на планерках цитировал великого немецкого историка Леопольда фон Ранке: Wie es eigentlich gewesen. «Наша цель, — настаивал я, — рассказывать, как это, собственно, было». Только это наша цель, как информационщиков.

В ту пору мы создали кучу корпоративных документов, которые объясняли, по каким правилам мы работаем. Я их лично писал. Корпоративный кодекс ТВ2, в нем, кстати, очень важная вещь была — запрет на членство в каких бы то ни было политических партиях и участие вкаких бы то ни было политических кампаниях. Тогда ведь так было в  России устроено, что во время предвыборных кампаний все начинали кормиться. Я знал редакции, где журналисты во время выборов начинали работать буквально на все политические партии, которые в них участвуют. Один одного обслуживает, другой — другого, третий — третьего. Так было, но мы понимали, что это ненормально.

Вот дальше фрагмент кодекса журналиста ТВ2. Я здесь использовал несколько кодексов, в том числе кодекс BBC. Объективность — «журналист обсуждает или подает информацию в таком фактическом контексте, который способствует лучшему пониманию событий, проблем и вносит ясность без искажений или пристрастия». Это буквальная цитата из кодекса ВВС. Не считал зазорным его немного переписать и у себя на стенку повесить. К слову сказать, все это действительно работало. Люди приняли эти кодексы, поверили в них. Лет через семь или восемь после принятого мной одного редакционного решения, которое показалось редакции неочевидным, я зашел в редакцию, где на стене висел кодекс, увидел, что важные слова в нем (объективность и проч.) заклеены клейкой лентой. То есть журналисты показали, что мои действия редактора не соответствуют тому, что на стене висит. Я рассмеялся, сказав, что я это сам писал. Проговорили мы ситуацию, потом они скотч отклеили. Важно то, что эти документы действительно работали. И этот принцип объективности, и что мы всем предоставляем возможность высказаться, что мы ни за кого, что мы соблюдаем дистанцию, что мы, ТВ2, такое открытое пространство, куда все приходят и разговаривают. И что есть реальность, и что мы рассказываем о реальности, а вроде как разбираться с этими изменениями в реальности должен кто-то другой. И все это мы декларировали, и все это было для нас важно. Но тут есть кое-какие закавыки.

Вот, к слову сказать, что об объективности думают историки. Заметьте, это цитата. И если вы ее прочитаете, то она очень похожа на те кодексы, о которых я говорил. Принцип объективности, установка на получение исторического знания, адекватного реальности. Важный ориентир, призванный свести к минимуму противоречия между фактом и его интерпретацией, знание адекватной действительности — все это то, что мы пытались делать в новостях, как мы считали. И все время говорили об объективности.

Когда у нас в студии камеры VHS поменяли на камеры DVCam (телевизионщики знают, что это такое), наши женщины, ведущие, очень переживали. Потому что камеры VHS очень приблизительные, очень нежные такие. А камеры DVCam очень конкретные, четкие. И наши операторы, которые еще не научились тогда в новых условиях толком свет выстраивать в студии, говорили ведущим: «Что вы хотите! Камера снимает объективно». Потом они научились выставлять свет…

Всегда ли камера снимает объективно? А вот давайте известные фотографии посмотрим. Это форум «Большой семерки» 2018 года. Знаменитая фотография: Меркель и Трамп. Вы видите, что Меркель что-то выговаривает Трампу. Вы помните, что форум происходил в очень конфликтной обстановке, когда европейцы и американцы не ладили. А вот другая фотография того же самого момента. Заметьте, Меркель тут практически нет. А вот третья фотография — тут Трампа не хватает. На этой фотографии кто главный? Макрон, конечно! Вот фотография того же самого момента, вроде бы все не так уж плохо было, они мирно беседуют. Один и тот же момент. Камера снимает как? А ведь есть еще монтаж.

Есть еще такая проблема. Обычная работа провинциального новостийщика на этой фотографии. Даша Тарасова журналиста зовут. Хороший провинциальный журналист что делает? Он приехал в какие-то… пропустим это всем известное слово… и пытается помочь человеку, который живет вот в такой ситуации. Можно другую фотографию показать. Это тоже журналист нашей компании — Юля Корнева. До сих пор вместе работаем, замечательный журналист. Она сняла репортаж об отправке так называемых добровольцев на восток Украины, из-за которого по ошибочному, но распространенному мнению ТВ2 закрыли. Она хороший журналист. Как-то она практически остановила военные учения, потому что ей надо было снять стендап на фоне надвигающихся  танков. Танки двигались не так, как надо. Она хороший репортер и всегда в центре событий. Вот эти журналисты, кроме того, что они рассказывают о событиях, они ведь еще пытаются поменять реальность — тех людей, что обратились к ним за помощью.

К тебе обращаются за помощью. Ты хочешь помочь. Это нормально для журналиста. Хороший журналист эмпатичен, он же сочувствует.

И ему кажется, что он не может просто рассказывать. Вот это акция «Обыкновенное чудо». К нам часто обращались матери, чтобы мы помогли собрать денег на лечение их детям. И мы решили с какого-то момента, что будем помогать системно, стали проводить телемарафоны, потом создали фонд «Обыкновенное чудо», когда благо творительность еще не вошла в моду. Потому что нам казалось, надо выйти за рамки рассказа и что-то в реальности поменять.

Или другая наша история — «Бессмертный полк», который задуман был в 2011 году. Нам показалось, что тот нарратив, который использует, рассказывая о войне, государство…. Он тогда еще не был таким империалистическим и отвратительным, как сейчас, но он был официозным и бездушным. И мы решили, что нужен другой нарратив. Личный. Про твоих предков, про твою семью, про их войну, их страдание, их победу. Это была, конечно, попытка макровоздействия на историю, мы вмешались в нее как журналисты. И потом «Бессмертный полк» стал общероссийским и международным явлением. Я подробно на этом не останавливаюсь. Это отдельная большая тема — что было задумано и что получилось. А получилось, что государство, экспроприировав наш проект, сделало его отменным инструментом исторической политики. Тогда в 2011 году мы, пожалуй, недооценили возможности государства и степень травмированности значительной части сограждан темой национальной гордости. Конечно, «Бессмертный полк» — это тоже была попытка как-то изменить реальность. И тоже урок. В своем роде.

То есть у нас никак не получалось ограничиться просто рассказом. Мы постоянно стремились что-то такое в реальности поменять.

Виктория Мучник

И вот сейчас мы делаем «Клуб активных горожан» при поддержке Школы, за что ей большое спасибо. В Томске боремся с неправильной застройкой… Это же тоже не совсем журналистика, это активизм. Мы снова переходим эту грань.

Несколько примеров работы Клуба активных горожан. Мы стали влиять на ту ситуацию, которая есть в городе. В частности, на то, что наша власть утратила диалог с горожанами, и решения относительно изменений городской среды принимались без какого-либо обсуждения. Это касалось исторических ценностей в том числе. Томск — один из городов, который имеет статус исторического поселения. Так вот, когда встал вопрос о том, что нужно утвердить границы, это привело к скандалу в городе. И мы пытались наладить диалог, в том числе привлекая московского эксперта, что-бы расставить акценты и показать, что этот вопрос нам небезразличен. Мы делали это разными способами, в том числе организацией флешмоба, когда предлагали всем людям сделать и выложить фото старых деревянных домов, чтобы показать, что мы есть и что нам не все равно. В Томске есть проблема общения с властями, у журналистов в том числе. Задать вопрос чиновнику — проблема и в области, и в городе. Поэтому мы сами организовали встречи, чтобы люди могли задать вопросы. И это тоже способ немного поменять реальность.

Виктор Мучник

Штука в том, что, во-первых, к тебе обращаются за помощью и ты хочешь помочь. А во-вторых, цитата которую обычно приписывают Оруэллу, но это не Оруэлл: «Новость — это то, что кто-то не хотел бы видеть опубликованным. Остальное — реклама».

Мы были и есть сторонники проблемно ориентированной журналистики. Мы хотим рассказывать о проблемах. А что такое проблемы, чьи проблемы? Это проблемы маленького человека. Мы в соответствии с традицией великой русской литературы, рассказывая о проблемах, хотим помогать человеку. А когда ты решаешь проблемы маленького человека, начинаются проблемы у тебя. Потому что у любой проблемы есть фамилия, имя и отчество. И когда ты их называешь, у тебя начинаются проблемы с большими людьми. Получается, что проблемно ориентированная журналистика — это то, что постоянно расшатывает ту грань, которую мы строили, грань между журналистикой и активизмом. И это тем более так в обществе, в котором плохо работают институты. А все наши постсоветские общества такие. Поэтому люди не идут в суд, не пытаются как-то еще решить проблему, они звонят или пишут тебе в редакцию и просят помочь. Чем хуже организовано общество, тем труднее выстраивать грань между рассказом и активным воздействием на реальность. Если ты хороший журналист, тебя постоянно что-то подталкивает к тому, чтобы что-то изменить в реальности.

Вот типичная формулировка о нас в Белом доме (Белый дом — это Томская областная администрация): «Опять эти юродивые с ТВ2 приехали». Думали, что обижают. А на самом деле мне нравилась эта фор мулировка — юродивые. Потому что общество наше архаично, а в архаичном обществе юродивый говорит правду. Юродивый это тот, кто говорит: «Нельзя молиться за царя-ирода».

Наш добрый знакомый, журналист «Новой газеты» Леонид Никитинский, говорит, что главная функция журналистики в современном российском обществе — это паррезия (ссылаясь на Мишеля Фуко). Что такое паррезия? Это свободное говорение перед лицом толпы или перед лицом тирана. Очень пафосно звучит, но свободное говорение — это действительно важно. При этом даже, что именно ты говоришь, не столь важно. Принципиально то, что ты говоришь свободно. И является ли это свободное говорение журналистикой или активизмом? С моей точки зрения, это в нынешних условиях прежде всего активизм, потому что фактом свободного говорения ты просто утверждаешь, что можно говорить свободно. Текст не важен, важно утверждение о возможности свободы. И возможно, эта функция журналистики в наших постсоветских авторитарных обществах является одной из главнейших. Чем авторитарнее власть, тем ближе журналистика к гражданскому активизму. Сама ситуация выталкивает нас из чистой объективной журналистики рассказа.

И тут замыкается история, и мы возвращаемся к тому, с чего мы начали. Активизм — это попытка изменить общество под воздействием определенных идеалов, подтолкнуть общество к тому, чтобы оно развивалось в соответствии с твоими идеалами. Но мы это уже делали, мы это проходили. И я это хорошо помню, помню те грабли, на которые мы наступали.

Вы, здесь сидящие, того возраста, в котором примерно был я в 1990 году, когда приходил в эту профессию. И вам предстоит вскорости, как я надеюсь, пережить те же самые искушения, которые пережили мы в 1990 году. И просто не забудьте наш рассказ о граблях, на которые можно наступить.

Выступление Бориса Ельцина. Москва, август 1991 года. Фотография Владимира ПавленкоШествие «Бессмертный полк» в ТомскеВосстановление деревянной архитектуры в Томске, «Клуб активных горожан»