Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Точка зрения

Гражданское общество

Жизнь и мысль

Проекты выпускников Школы

Наш анонс

Nota bene

Номер № 79 (3-4) 2020

Алексис де Токвиль: аристократ, очарованный демократией*

Андрей Захаров, доцент факультета истории, политологии и права РГГУ

Прежде всего позволю себе небольшое самооправдание. Почему, собственно, Алексис де Токвиль? Да, признанный социальный мыслитель и изысканный француз-дворянин, но при этом за плечами всего пара книг плюс сборник воспоминаний — и весьма короткая, особенно по современным меркам, жизнь: пятьдесят лет с небольшим хвостиком. Что же в нем такого? Почему сегодня, если вы читаете о демократии, свободе и равенстве, то все время приходится встречать его имя? И почему представители классических идейных трендов — консерваторы, либералы, либертарианцы — без устали стараются прописать его в стане своих сторонников? Разобраться в этом непросто, поскольку, как справедливо отметил один из его комментаторов, «де Токвиля гораздо чаще цитируют, чем читают»*. Тем не менее попытаться стоит, поскольку помимо немногочисленных книг у нашего героя была и весьма показательная жизнь, прочно связанная с тем, о чем он думал, и привносившая во все его размышления особенности характера. «Русская биографическая традиция часто разделяет жизнь и творчество, выводя анализ художественного или философского наследия за пределы биографического жанра, — пишет Андрей Зорин в своей недавней книге о Льве Толстом, который был, кстати, современником де Токвиля. — Между тем произведения великих писателей и мыслителей не столько „отражают“ жизнь их создателей, сколько составляют ее»*. К герою настоящей статьи эти слова применимы в полной мере.

Детство и отрочество настоящего роялиста

Алексис-Карл-Анри Клерель де Токвиль родился в 1805 году, всего через двенадцать лет после того, как Франция пережила якобинский террор. Мальчику повезло, потому что революция едва не уничтожила его родителей. В декабре 1793 года Эрве и Луиза де Токвиль были арестованы якобинцами в загородном поместье, принадлежавшем родственникам девушки, и доставлены в парижскую тюрьму, где на протяжении полугода им довелось наблюдать за тем, как их дядюшки, тетушки и кузины с кузенами по очереди отправлялись на свидание с «парикмахером», как изящно называли тогда гильотину. Причиной репрессий послужило то, что дед Луизы, известный и просвещенный адвокат Кретьен Гийом де Ламуаньон де Мальзерб, осмелился защищать свергнутого Людовика XVI на суде в Конвенте. Спас молодую чету — но не ее родню, включая самого де Мальзерба, — только термидорианский переворот, случившийся через полгода и отстранивший радикалов от власти: казнь Эрве и Луизы была запланирована на 30 июля, но 27 июля Робеспьер был низвергнут, а через три месяца будущих родителей великого мыслителя освободили. Среди последствий этой истории было то, что будущий отец Алексиса, представитель одной из самых знатных дворянских фамилий Франции*, к двадцати двум годам стал абсолютно седым; кроме того, он приобрел привычку каждый день в середине дня укладываться на час спать, чтобы пропускать отметку 15.30 — время, когда революционный трибунал обычно оглашал аристократам смертные приговоры. Что касается будущей матери, принадлежавшей к роду де Розанбо, также одной из виднейших дворянских семей, то она в тюрьме пережила нервный срыв и до конца жизни к эмоциональному равновесию так и не вернулась. Именно от матери, как считают биографы, Алексис де Токвиль унаследовал меланхолический темперамент, регулярно повторяющиеся приступы тревоги и слабое здоровье.

О Французской революции нужно упомянуть еще и потому, что она оставила колоссальный отпечаток на всей интеллектуальной жизни нашего героя. Он постоянно возвращается к размышлениям о том, в чем были причины революции, какими оказались ее итоги и как она продолжала влиять на жизнь современной ему Франции. Фамильные земли семейства располагались в Нормандии на севере страны; этот край был известен консервативными настроениями, причем такая репутация сохранилась за ним вплоть до наших дней. (Известно, например, что мать генерала Шарля де Голля, родившегося в тех же краях на столетие позже, будучи рьяной католичкой, всю жизнь сокрушалась о том, почему Господь не изобрел для людей какого-то альтернативного способа размножения.) Эрве де Токвиль, сполна впитавший дух родных мест, был убежденным легитимистом и сторонником Бурбонов, которые вновь воцарились во Франции после крушения Наполеона — правда, теперь им суждено было править всего пятнадцать лет, с 1815 по 1830 год. Алексиса вообще окружали сплошные консерваторы: например, одним из его дальних родственников по линии матери был Франсуа-Рене де Шатобриан, монархист, дипломат и литератор, который, собственно, в конце 1820-х годов и ввел в оборот сам термин «консерватизм». Кстати, именно этот человек позже убедил молодого Алексиса отправиться в Америку — в путешествие, его прославившее.

Алексис был младшим и болезненным ребенком, детство которого прошло в атмосфере всеобщего обожания. Отец, увлекавшийся литературным творчеством — он среди прочего был автором исторических работ, посвященных царствованию Людовика XV, — привил мальчику любовь к книгам*. О книгах в доме говорили постоянно, они составляли важнейшую часть семейной атмосферы. Сам Алексис читал без устали, предпочитая те книги, которые были ему «не по возрасту». Кроме того, Эрве де Токвиль увлек сына и вопросами функционирования государства: в годы бурбонской Реставрации граф занимал ответственный пост префекта — главного администратора и представителя короны — в нескольких городах, включая Дижон, Амьен, Мец и Версаль. Не стоит, однако, думать, будто детство и юность Алексиса были безоблачными: после завершения революции Эрве де Токвиль увидел, что большая часть его семейного состояния разорена и разграблена, земли находятся в запустении или же вообще экспроприированы. Лишь через четверть века де Токвиль-отец смог обеспечить своему семейству твердую финансовую почву, но для этого ему пришлось целиком отдать себя государственной службе, постоянно переезжая с места на место. Пока муж работал в разных городах Франции, его жена с детьми жила в Париже, где Алексис учился в школе. В 1820 году, когда мальчику исполнилось 15 лет, отец, скучавший по семье, предложил матери отправить сына к нему — тогда он был префектом в Меце.

Оказавшись там, Алексис стал студентом лицея, занимавшимся в основном греческим и латинским, классической литературой, всеобщей историей и историей Франции. Об этом периоде жизни юноши известно очень мало; мы знаем лишь, что в 18 лет он был легко ранен на дуэли товарищем-лицеистом и что у него завязался роман с девушкой из простой семьи, длившийся пять лет, но закончившийся ничем: поскольку избранница де Токвиля была гораздо более низкого положения, перспектива брака не рассматривалась — такой исход посчитали бы грандиозным мезальянсом. Здесь же в 16 лет он пережил глубочайший духовный кризис, спровоцированный неутолимой тягой к чтению. Продолжая знакомиться с современной ему французской литературой, Алексис не мог обойти вниманием и просветителей, сочинения которых были широко представлены в отцовской библиотеке (в то время как мать юноши всегда оставалась истовой католичкой, для отца религиозность была лишь элементом приличий). Из этих трудов благовоспитанный мальчик, всегда уважавший монархию и церковь, «вдруг узнал, что ни одно из его прежних убеждений больше не является основательным, что социально-политические институты вызваны к жизни не волей богов и не канонами традиций, а придуманы самими людьми и, следовательно, с легкостью ими перестраиваются, что религия представляет собой всего лишь человеческое изобретение, сковывающее разум, что наука способна раскрыть все наиболее значимые тайны Вселенной»*. Кстати, именно в отцовской библиотеке де Токвиль впервые познакомился с тремя авторами, книги которых, по его собственному признанию, впредь сопровождали его повсюду: с Паскалем, Монтескье и Руссо*.

Впрочем, даже эти обретения не смогли воспрепятствовать тому, что шестнадцатилетнего юношу вдруг охватили черная меланхолия и отвращение к жизни. Интересно, что этой травмы он просветителям так и не простил, через много лет подвергнув их сокрушительной критике в книге «Старый порядок и революция». «Они были бесконечно удалены от какой бы то ни было практики, и никакой опыт не мог умерить порывы их жаркой натуры, — говорилось на ее страницах о „властителях дум“ революционной поры. — Ничто не предупреждало их о тех препятствиях, какие могли поставить реальные обстоятельства на пути даже самых желательных реформ. Литераторы не имели и малейшего представления об опасностях, постоянно сопутствующих даже неизбежным революционным изменениям». Главная беда заключалась в том, что, выстраивая отвлеченные интеллектуальные схемы, популярные философы не задумывались о последствиях своих действий. В частности, они безответственно дискредитировали все религиозные верования французов, а это «оказало самое большое влияние на революцию и определило ее характер». «Ничто иное не способствовало в такой мере приданию ее образа того ужасающего вида, какой нам хорошо известен», — заключает де Токвиль*. Интересно заметить, что сам автор этих строк никогда не был истово верующим, скорее даже наоборот; однако, важная роль религии в поддержании социального порядка в традиционном обществе не вызывала у него никаких сомнений.

Как бы то ни было, подобные кризисы помогают человеку оценить значение такого интеллектуального инструмента, как сомнение. Именно это произошло и в данном случае. Молодой Алексис стал сторонником радикального сомнения, человеком, ничего не принимающим на веру, способным идти против убеждений большинства и пользующимся единственным критерием истины — здравым смыслом. В результате он обрел то интеллектуальное спокойствие, которое в конечном счете и помогло ему стать выдающимся ученым. В 1831 году, в возрасте 26 лет, он напишет одному из своих друзей: «Человеческая жизнь на самом деле не является ни чем-то потрясающим, ни чем-то отвратительным; она, если можно так выразиться, весьма средняя штука, в которой есть и то и другое. Не стоит ожидать от нее слишком многого, но и бояться ее особенно не стоит; нужно постараться принимать ее такой, какая она есть — без отвращения или энтузиазма, как свершившееся событие, которое не вы задумали, не вы прервете, и главной особенностью которого выступает то, что оно просто длится»*. Именно этот кризис заставил молодого Алексиса обратиться к изучению того, как работают общества: «Он был заворожен бесконечным калейдоскопом законов, нравов, интересов, исторических институтов и событий, которые придают каждому обществу его неповторимый характер»*. Всему этому Алексис де Токвиль посвятит свою дальнейшую жизнь.

Скромный аудитор отправляется в командировку

Дворянская традиция требовала, чтобы де Токвиль, сын аристократа, выбрал военную карьеру — как, собственно, и сделали два его старших брата. Его отец, однако, считал, что младший сын слишком умен для этого, и резервировал для него государственную службу. В эпоху Реставрации, при Людовике XVIII и Карле X, при избрании в Национальную ассамблею действовал возрастной ценз в 40 лет. Поскольку для парламентской работы Алексис в силу молодости был пока непригоден, после завершения образования, в 1828 году, в возрасте 22 лет, его по протекции отца сделали судейским аудитором в Версале. Эта низшая судебная должность не оплачивалась: замещавшие ее люди были, что называется, «на подхвате» — собирали документы, готовили заседания, иногда замещали судей. Считалось, однако, что подобная работа хорошо готовит молодого человека к будущей административной деятельности. Обычай требовал, чтобы судебная сессия каждого года открывалась речами, которые готовили самые младшие судейские чины — как раз упомянутые судейские аудиторы. Выступать можно было на любую тему, связанную с правом: действо представляло собой что-то вроде «разогрева» перед реальной работой. Молодой де Токвиль, присоединившись к аудиторскому сообществу, решил высказаться по теме дуэльных боев, весьма распространенных во Франции того времени. Главная идея его речи заключалась в том, что дуэли никогда не удастся блокировать законодательным путем, если им потворствуют нравы страны. На эту мысль, заимствованную у Монтескье, стоит обратить внимание, потому что позже де Токвиль не разбудет рассуждать о том, что законы должны сочетаться с нравами населения — а иначе их просто не будут соблюдать.

Как уже говорилось, французский судейский аудитор трудился бесплатно. Но работа тем не менее приносила определенные выгоды — среди них были, например, полезные и интересные знакомства. Именно на этой службе Алексис познакомился с Гюставом де Бомоном, таким же начинающим судейским чиновником, литературно одаренным и занимающимся живописью, аристократом, позднее женившимся на внучке маркиза де Лафайетта — знаменитого французского генерала, сражавшегося за независимость США. По наблюдению Генриха Гейне, сделанному в 1843 году, спустя полтора десятилетия после начала их дружбы, эти двое, «человек мысли» и «человек чувства», составляли весьма органичный тандем: «То, чего недостает г-ну Токвилю, — нежная душевность, — в высшей степени присуще его другу, господину де Бомону, и эти двое неразлучных, всегда появляющиеся вместе, как в своих путешествиях, так и в своих сочинениях, прекрасно дополняют друг друга и в Палате депутатов. Один, острый мыслитель, и другой, мягкий, душевный человек, связаны между собою, как бутылочка с уксусом и бутылочка с прованским маслом»*. Именно с де Бомоном, который был моложе его на три года, де Токвиль вскоре отправится в Америку, а потом будет заседать на парламентской скамье. Причем у молодых друзей, как отмечают комментаторы, была и еще одна общая особенность: «В каждом из них стойкая лояльность классу, в котором он был рожден, постепенно размывалась пробуждающимся либеральным чувством»*.

Кроме того, в версальский период Алексис продолжает самообразование: если в лицее его интересовала прежде всего древняя история греков и римлян, то теперь он сосредотачивается на новейшей французской истории. В круге чтения выделялись два автора, в будущем, кстати, сделавшиеся его политическими оппонентами, — Луи-Адольф Тьер и Франсуа Гизо. Написанная первым многотомная «История Французской революции» позволила Алексису познакомиться с той интерпретацией великого события, которая совершенно не сочеталась с роялистской трактовкой, знакомой ему с детства. Влияние второго оказалось еще более фундаментальным и не ограничивалось только текстами: обладая широчайшим кругозором, историк и политический теоретик Гизо был еще и прекрасным лектором — друзья-аудиторы старались не упускать возможности послушать его выступления, делая конспекты и потом обмениваясь ими. Воззрения обоих мэтров позже были осмыслены в писаниях самого де Токвиля, хотя Гизо он ставил на первое место: именно этот человек, по его собственному признанию, научил его по-новому смотреть на историю, общество и культуру. В этой связи Франсуа Гизо называют «наиболее важным из всех современников, повлиявших на де Токвиля»*.

Между тем во Франции наступила Июльская революция. Карл Х Бурбон летом 1830 года решил перетасовать свой кабинет министров, укомплектовав его сплошными реакционерами. Общество выразило недовольство, и тогда король выпустил четыре ордонанса, призванных умиротворить публику: первым он ограничивал свободу слова, вторым распускал Палату депутатов, третьим менял избирательное законодательство в свою пользу, а четвертым назначал досрочные выборы. Поскольку дело происходило не в России, а во Франции, инициативы не сошли короне с рук просто так — у нее ничего не получилось. На улицах Парижа появились баррикады, запоздалый отзыв ордонансов уже не мог поправить ситуацию, и в августе монарх спешно покинул столицу. Его место занял Луи-Филипп, герцог Орлеанский, чье восшествие на престол прошло в согласии с настроениями французской буржуазии. Фактически, это был выборный и конституционный монарх, который отныне именовался не «королем Франции», но «королем французов», как в постреволюционной Конституции 1791 года. Несмотря на довольно широкие полномочия, венценосец больше не являлся источником власти — в этой роли теперь выступал французский народ, причем, вступая в должность, монарх должен был клясться не Богу, но парламенту. Кроме того, отныне королевская власть перестала быть наследственной, Палата депутатов получала такое же право на принятие законодательных актов, каким ранее обладал лишь король, католицизм утрачивал статус государственной религии, а избирательное право существенно расширялось.

Главная проблема, с которой столкнулись де Токвиль и де Бомон, заключалась в том, что новый монарх с подозрением относился к семьям обоих, поскольку оба рода оставались преданными сторонниками Бурбонов. Новый режим не был принят многими роялистами, предпочитавшими «предательству» внутреннюю эмиграцию. Наши аудиторы через силу принесли клятву верности новоявленному королю (кстати, Эрве до Токвиль, а также два других его сына, от такой присяги отказались и покинули государственную службу), но при этом чувствовали, что нормально работать им все равно не дадут. Однако молодые люди придумали изящный выход из затруднения, созданного очередной революцией: они обратились к вышестоящему начальству с просьбой командировать их в Северную Америку для изучения тамошней пенитенциарной системы. Дело в том, что французские тюрьмы той поры широко критиковались в обществе; фактически, это были грязные узилища, не дававшие правонарушителю ни малейшего шанса на исправление. Поэтому повод для командировки был более чем благозвучным. Более того, де Токвиль и де Бомон настолько торопились уехать из страны, что даже согласились оплатить поездку за свой счет, рассчитывая, что потом правительство возместит им затраты. (Как выяснилось позже, они ошибались.) Как бы то ни было, молодые люди получили санкцию на то, чтобы покинуть Францию — на восемнадцать месяцев.

Путешествие началось в апреле 1831 года, когда французы поднялись в Гавре на борт американского корабля. С собой у них было более 70 рекомендательных писем. Пересечение Атлантики заняло 38 дней. За это время юноши очень сдружились; они еще не знали, что их предприятие принесет славу прежде всего Алексису де Токвилю, а Гюстав де Бомон, не менее яркий молодой человек, останется на вторых ролях. Кстати, забегая вперед, можно сказать, что в 1840-е годы он присоединится к де Токвилю в качестве депутата Национального собрания; потом он будет послом Франции в Лондоне и Вене; после будет редактировать посмертные издания сочинений де Токвиля — но слава его всегда будет отражением славы его друга. В Нью-Йорке путешественников встретили со всей серьезностью: еще до их прибытия в газетах появилось сообщение о том, что два французских чиновника едут в страну с официальной миссией. В общей сложности их поездка продлилась 271 день и еще 15 дней они провели в Канаде. На первых порах американские нравы поражали французских аристократов — в письме одному из своих корреспондентов де Токвиль писал о «младенческом состоянии» искусства приготовления и подачи пищи в США: «овощи и рыбу подают до мяса, а устрицы вообще идут на десерт — полное варварство, одним словом»*. Друзей раздражали безвкусные музыкальные вечера в американских домах, на которых не столько пели, сколько, по их мнению, «выли». Оба обратили внимание на дурное качество американских кроватей и некоторую неотесанность американских девушек.

Но главное все-таки было не в этом. За свою поездку французы посетили 17 штатов из 24, имевшихся на тот момент. Преодолевая тысячи и тысячи километров, они получали все новые впечатления, касавшиеся всех сфер американской жизни. Американцы очень хорошо их принимали: друзья могли разговаривать с самыми высокопоставленными людьми — достаточно сказать, что они встретились не только с бывшим президентом Джоном Куинси Адамсом, но и получили 45-минутную аудиенцию у действующего хозяина Белого дома Эндрю Джексона. Впрочем, американский лидер «показался им солдафоном, не обладающим ни культурой, ни интеллектуальным любопытством», а во время посещения обеих палат Конгресса они обнаружили, что «уровень политического дискурса народных избранников остается запредельно низким»*.

Путешественники переживали, что им не удалось провести побольше времени на юге страны, но главное огорчение в конечном счете им причинила не Америка, а Франция: в сентябре 1831 года французское ми нистерство юстиции уведомило командированных, что их визит будет сокращен вдвое. К счастью, огромный материал уже был собран: в дневниках, письмах, конспектах была начата та работа, которая позже вылилась в книги. В феврале 1832 года тот же самый корабль, который доставил путешественников на американские берега, отплыл вместе с ними назад во Францию.

Покидая Америку, де Токвиль писал отцу, что девяти месяцев недостаточно для того, чтобы понять столь огромную и разнообразную страну; на это требуется минимум два года. Одновременно он начал задумываться о том, как лучше упорядочить свои впечатления. Но, как нередко бывает у творческих людей, сразу же сесть за дело мешали всевозможные жизненные катаклизмы. Прежде всего возникла неприятность с де Бомоном: пока друзья путешествовали, их недоброжелатели сделали так, что того уволили с работы, причем самым оскорбительным образом — молодой аудитор узнал о собственном увольнении из газет. Оценив ситуацию, Алексис в знак солидарности тоже подал в отставку. Выбил его из колеи и другой эпизод: Луи де Керголе, еще один давний и верный приятель, попал под суд — его обвинили в причастности к заговору легитимистов, который в 1832 году возглавила герцогиня Берри, желавшая восстановить династию Бурбонов. Де Токвиль выступал на суде защитником, де Керголе оправдали, но все равно история оказалась малоприятной. Одним  словом, творчество не клеилось. «Мой разум в летаргии, и я абсолютно не знаю, когда он проснется», — писал Алексис де Бомону*. Тем не менее в январе 1833 года друзья опубликовали доклад под названием «Пенитенциарная система в США в ее приложении к Франции». Работа не только вызвала общественный интерес, но и получила премию Французской академии в 3000 франков — сумма, весьма приятная по тем временам. Алексис де Токвиль, правда, всем говорил, что он был лишь подмастерьем, а основным автором текста выступил Гюстав де Бомон.

Американская демократия и литературная слава

Время шло, а наш герой так и не мог сесть за книгу об Америке. Де Токвилю пришла в голову идея съездить в Англию, чтобы сопоставить американский опыт не только с французским, но и с британским. Летом 1833 года он отправился в Лондон и провел там пять недель. Как свидетельствуют дневниковые записи, главным предметом интереса де Токвиля была проблема централизации; английский политический режим, как и американский строй, был децентрализованным, в то время как Франция задыхалась от централизации. Позже этот сюжет получит дальнейшее развитие в работе «Старый порядок и революция». Надо сказать, что противопоставление сосредоточения власти ее рассредоточению было одной из центральных тем политико-правовых дебатов, кипевших во Франции с начала Реставрации и до краха Орлеанской монархии. Мыслители-роялисты связывали властную децентрализацию с возрождением дворянских вольностей, к моменту Французской революции едва ли не полностью изъятых короной: сам 1789 год казался им закономерным итогом того социально-политического убожества, до которого монархия довела благородное сословие. Апеллируя к идеям Монтескье, они полагали, что возрождение местного дворянства как самостоятельного политического актора способно блокировать как монархический деспотизм, так и диктатуру якобинского типа*. Алексис де Токвиль был согласен с этим лишь отчасти, поскольку реанимация дворянского сословия в атмосфере всеобщего уравнивания прав и состояний казалось ему несбыточной и даже вредной утопией. Более эффективным инструментом децентрализации ему представлялось расширение низового самоуправления и самоорганизации широких масс.

Британская поездка вообще вывела де Токвиля из ступора: вернувшись домой, он осенью 1833 года взялся за перо. Первым делом автору требовалось найти системообразующий принцип, главную идею, на которую можно было бы потом нанизать все повествование, — иначе говоря, впечатление, наиболее поразившее путешественника. Алексис нашел такой принцип, заявив о нем на первых же страницах: «Среди множества предметов и явлений, привлекших к себе мое внимание во время пребывания в Соединенных Штатах, сильнее всего я был поражен равенством условий существования людей»*. Именно равенство стало тем фундаментом, о котором только что говорилось, потому что от него зависели состояние свободы, централизации, религии, нравов, права. «Я без труда установил то огромное влияние, которое оказывает это первостепенное обстоятельство на все течение общественной жизни», — пишет мыслитель. Политическое равенство — а оно и есть демократия — представляет собой фундаментальный факт социальности, причем такой факт, который преобразует все. Более того, его утверждение в мире политики практически не зависит от намерений политических лидеров и ориентаций политических систем: «Самые различные события, случающиеся в жизни народов, оказываются на руку демократии. Все люди помогают ей своими усилиями: и те, кто сознательно содействует ее успеху, и те, кто и не думает служить ей, равно как и люди, сражающиеся за демократию, а также люди, провозгласившие себя ее врагами. Все они бредут вперемешку, подталкиваемые в одном направлении, и все сообща трудятся на нее: одни против своей воли, а другие, даже не осознавая этого, будучи слепыми орудиями в руках Господа»*.

Это означает, что демократическая эпоха приходит с неумолимостью времени года, ею можно восторгаться или ее можно поносить, но отвергать ее нельзя. Для де Токвиля это что-то вроде наблюдения естествоиспытателя — демократии будет все больше и больше, потому что так устроена жизнь: «Постепенное установление равенства условий есть предначертанная свыше неизбежность. Этот процесс носит всемирный, долговременный характер и с каждым днем все менее и менее зависит от воли людей; все события, как и все люди, способствуют его развитию». Мыслитель чистосердечно признается читателю в том, что его книга «была целиком написана в состоянии своего рода священного трепета, охватившего душу автора при виде этой неудержимой революции, наступающей в течение столь многих веков, преодолевающей любые преграды и даже сегодня продолжающей идти вперед сквозь произведенные ею разрушения»*. Но эта завороженность отнюдь не отменяет для де Токвиля вопроса о том, куда способна завести демократия человеческий род. Исходя из всех его рассуждений, просматриваются лишь три варианта. Первый — это анархия, и его де Токвиль считает не слишком вероятным. Второй — «тирания большинства» или, как говорит автор, «демократический деспотизм», и такая опасность весьма реальна. А третий — наслаждение благами демократии при умелой и последовательной минимизации ее многочисленных минусов, путь кропотливого совершенствования ее институтов, а также соответствующего образования и воспитания.

На протяжении всей своей книги он на разный лад повторяет одно и то же: в аристократическом мире, говорит он, имелось много дефектов, но было и много хорошего — однако этот мир умирает, о нем остается лишь сожалеть. Время равенства не будет идеальным, потому что демократия не является системой совершенной, и не случайно Руссо называл ее «строем богов». Человечеству, однако, придется играть теми картами, которые розданы. Но что из этого следует? По мысли де 

Токвиля, это означает простую вещь: если вы политический руководитель в те времена, когда демократию уже нельзя выбросить в мусорное
ведро, то будьте добры заниматься ее совершенствованием: «Обучать людей демократии, возрождать, насколько это возможно, демократические идеалы, очищать нравы, регулировать демократические движения, постепенно приобщать граждан к делам управления государством, избавляя их от неопытности в этих вопросах и вытесняя их слепые инстинкты осознанием своих подлинных интересов; изменять систему правления сообразно времени и месту, приводя ее в соответствие с обстоятельствами и реальными людьми, — таковы важнейшие из обязанностей, налагаемые в наши дни на тех, кто управляет обществом. Совершенно новому миру необходимы новые политические знания»*. Это новый мир, и он, конечно же, нуждается в новой политической науке. Среди прочего фронтальное наступление новых порядков требует от исследователей и практиков одной чрезвычайно важной вещи: им надо вскрывать и изобличать недостатки демократического правления, для того чтобы нивелировать их. Таких недостатков чрезвычайно много: ярким примером для де Токвиля служат выборы в США и сопровождающая их мания избрания и переизбрания. Анализируя электоральные материи, мыслитель мастерски подмечает детали: не будем забывать, что ко времени его визита Соединенные Штаты пережили лишь одиннадцать избирательных кампаний, но ограниченное число кейсов не мешает ему проницательно обобщать. В вечной лихорадке выборов есть, однако, свой смысл: это своеобразная школа для всей нации, поскольку посредством народного избрания заполняется огромное количество государственных вакансий, начиная с самого низового уровня.

Помимо судеб демократии еще одну тему в книге можно считать центральной — это тема централизации. Де Токвиль тут вполне однозначен: чем крепче в обществе централизаторские импульсы и чем больше оно тяготеет к выстраиванию того, что принято называть вертикалью власти, тем больше в нем будут душить свободу. Причем за централизацией, подчеркивает автор, стоит отнюдь не чья-то злая воля: это своего рода инстинктивный импульс, поражающий всех, кто получает доступ к власти, — власть жаждет централизации не потому, что она дурная, а потому что она власть. И гражданам надлежит постоянно оказывать ей отпор. Каким образом? Во-первых, им нужно учиться самоорганизации, — и тут американский опыт бесценен; во-вторых, необходимо вводить механизмы рассредоточения власти в само государственное устройство, разбрасывать и размазывать власть по различным сегментам государственного целого — и здесь у американцев тоже есть чему поучиться, поскольку именно они придумали современный федерализм*. Если же централизация не встречает сопротивления, говорит де Токвиль, то носителями власти становится все более ограниченный и узкий круг людей, что ведет сначала к тирании, а потом к революции.

На подготовку того, что потом составило первый том «Демократии в Америке», у де Токвиля ушло чуть менее года. «Моя жизнь сейчас подобна жизни монаха, — писал он своему другу де Керголе в то время. — С утра и до вечера я веду чисто интеллектуальное существование. Следующий день будет точно таким же, и так далее и далее»*. Учитывая вечное сомнение де Токвиля в собственных силах, он и думать не мог, что напишет шедевр. Однако получилось именно так. Книга, вышедшая в январе 1835 года, имела потрясающий успех — в этом были единодушны и литературные критики, и книго-торговцы. Издатель заказал для первого тиража всего 500 экземпляров, но в последующие четыре года ему потребовались еще семь изданий. Французская пресса захлебывалась от комплиментов, а за рубежом книгу очень быстро перевели на английский и немецкий. Алексис, молодой человек, которому еще не исполнилось и 30 лет, внезапно стал известен на всю страну. С ним произошло превращение, которое восемь десятилетий назад преобразило другого судейского чиновника, преуспевшего на литературном поприще: речь о Шарле Луи де Монтескье после публикации «Персидских писем». Рене де Шатобриан ввел молодого литератора в самые знаменитые парижские салоны. Французская академия оценила книгу специальной премией, на этот раз в 12 тысяч франков, а в 1841 году, спустя шесть лет, сделала Алексиса де Токвиля своим членом.

Алексис между тем женился. Его избранницей стала англичанка (и протестантка) Мэри Моттли, которая была на шесть лет старше жениха. Для девушки из среднего класса потомственный аристократ де Токвиль был неплохой партией. Биографы мыслителя до сих пор озадачены, поскольку барышня не отличалась ни показательной внешностью, ни общественным положением, ни богатым состоянием. Но брак трудно назвать слепым или скоропалительным: до свадьбы де Токвиль и его избранница были знакомы уже несколько лет — они познакомились еще в Версале, где жених служил аудитором, а невеста ухаживала за больной родственницей. Подробностей этой истории у нас нет, но светская молва приписывала бедняжке Мэри «желтые зубы» и «пронзительный взгляд», «невыносимо медленную манеру есть», а также крайнюю болезненность: новобрачная страдала ревматизмом, рожистым воспале-нием и другими заболеваниями. Фраза «мадам де Токвиль неважно себя чувствует» в переписке Алексиса кочует из одного письма в другое. Жених, впрочем, был под стать невесте: он страдал от мигрени, плеврита, невралгических приступов, несварения желудка и болезни, которая в конечном счете его и погубила — от легочного туберкулеза. Неудивительно, что пара не оставила потомства, тем более что невесте к моменту вступления в брак было уже сорок лет. Некоторые специалисты, впрочем, видят в странной женитьбе не что иное, как «публичный акт нонконформизма»*.

Летом и осенью пара жила в фамильном замке в Нормандии, а зимой и весной перебиралась в Париж. Как складывались их отношения, мы не знаем: в одних посланиях де Токвиль говорит, что супруга принесла в дом «спокойствие и безмятежность», но одновременно сохранилось и его письменное признание другу де Керголе, согласно которому в силу «избыточной сексуальности своей натуры» он несколько раз вовлекался в иные романы, а потом очень страдал от этого. О Мэри, в свою очередь, известно то, что она была беспредельно ревнива. Как бы то ни было, Алексис де Токвиль оставался со своей избранницей до самой смерти; она же пережила его всего на пять лет. В современных феминистских публикациях доказывается, что именно супруга была главной вдохновительницей автора «Демократии в Америке» и что без нее он никогда не стал бы выдающимся человеком*. Более взвешенной, однако, представляется точка зрения биографа, к феминизму не причастного. «Де Токвиль не был создан для счастья, — пишет Джон Эпштейн. — Несмотря на всю свою одаренность и естественные преимущества рождения, собственные амбиции не позволяли ему быть счастливым»*.

Народный избранник

В частности, его привлекала активная политическая жизнь. До Июльской революции 1830 года закон устанавливал возрастной ценз для избрания в депутаты — порог составлял 40 лет. Но после прихода на смену Бурбонам Орлеанской династии и утверждения нового режима планка была снижена до 30 лет, и это позволило де Токвилю принять участие в парламентских выборах 1837 года. Выдвигался он в Нормандии. Его противником — и действующим депутатом-инкумбентом — был один из сподвижников Наполеона, беспринципный и богатый человек. Он подкупал избирателей, приглашая их на банкеты и в таверны, а также использовал свои связи в региональных верхах, чтобы занижать некоторым из них налоговые ставки. Возможность «дойти до каждого» была гарантирована тем, что число избирателей в округе было ничтожным, составляя лишь несколько сотен человек, поскольку при Июльской монархии правом голоса обладали лишь 2–3% французов. Один из кузенов де Токвиля, действующий министр, предложил ему свою помощь, но тот отказался, не желая впоследствии быть обязанным своему потенциальному благодетелю. В то время как оппонент де Токвиля рассуждал о нуждах землевладельцев, Алексис рассказывал избирателям о защите свободы, а также о равном вреде абсолютной монархии и неограниченной республики. В теоретическом плане выкладки де Токвиля были безупречными, но местный электорат не проникся его идеями: во вражеских памфлетах молодого претендента называли аристократическим снобом, и многие были согласны с этим. Из сказанного уже понятно, что свои первые выборы де Токвиль проиграл: за него проголосовали 210 избирателей, а его оппонента поддержали 247 человек*. Через два года, однако, Палата депутатов была распущена, и де Токвиль вновь включился в избирательную кампанию. На этот раз электоральная удача благоприятствовала ему — он получил депутатский мандат.

К тому времени он уже вовсю работал над вторым томом «Демократии в Америке», но перспектива с головой окунуться в перипетии французской политики казалась ему очень и очень привлекательной. После всего написанного и продуманного относительно политики он теперь сам занимался политикой — и эта мысль очень возбуждала его. Однако первые же дни в Палате депутатов повергли молодого парламентария в уныние: он увидел, что большинство его коллег занято не отстаиванием высоких принципов, делающих жизнь французов лучше, а продвижением собственных корыстных интересов. Де Токвилю грозила изоляция: он не хотел присоединяться ни к одной из депутатских групп. В 1844–1845 годах он, уподобляясь парламентским группировкам, пытался издавать собственную газету Le Commerce, но это начинание быстро заглохло. По политическому мировоззрению он был либералом, который продолжал верить в монархию, надеясь на то, что со временем она сама, легко и постепенно, организует переход к демократии. Одновременно с де Токвилем ряды депутатов пополнили еще 60 народных избранников, и он очень наделся, что найдет хотя бы нескольких единомышленников, вместе с которыми можно будет организовать своеобразную «антипартию», выходящую за рамки эгоистических амбиций. Эти усилия, однако, не увенчались успехом: он оставался одинокой фигурой, не желавшей уподобляться своим товарищам по депутатскому корпусу. «Я был начисто лишен способности сосуществовать в группе и вести за собой людей», — признавался политик в своих мемуарах*. Соответственно, его парламентские инициативы, будь то об отмене рабства во французских колониях или о децентрализации в самой Франции, неизменно проваливались. Его родственник де Шатобриан говорил: «Чтобы добиться публичного успеха, нужно не обладать индивидуальностью, но, напротив, отказаться от нее». Теперь де Токвиль в полной мере осознал, что это значит.

Кроме того, еще будучи молодым аудитором в Версале, Алексис отмечал за собой странный дефект: письменная речь давалась ему гораздо
легче устной. В 1827 году он писал Луи де Керголе: «Публичные выступления даются мне с огромным трудом; я тяжело подбираю слова и слишком много внимания уделяю своим идеям. Вокруг меня множество людей, плохо соображающих, но хорошо говорящих — и это повергает меня в отчаяние»*. Голос его был тонок, а облик лишен внушительности. Один из знакомых предупреждал его накануне избрания депутатом, что он входит в активную политическую жизнь в очень нестабильное время, без устали предлагающее все новые темы для обсуждения, и без ораторского дара ему придется крайне тяжело. Тем не менее в своем избирательном округе в Нормандии де Токвиль пользовался всеобщим обожанием. Его трижды избирали президентом местного совета — в этом качестве он спускался с небес на землю, занимаясь благоустройством улиц и интересуясь видами на урожай.

В политике без четкой позиции очень трудно. В Палате депутатов де Токвиль симпатизировал правым, но часто блокировался с левыми. Его назначили докладчиком по двум важнейшим вопросам — по рабству и по состоянию пенитенциарной системы. Он также часто выступал по вопросам внешней политики. Но, несмотря на очередное переизбрание в 1846 году, де Токвиль так и не стал заметной парламентской фигурой. Как отмечал один из комментаторов, годы, проведенные на парламентской скамье, прошли для него в безнадежной фрустрации*. Подводя итог собственной парламентской деятельности, де Токвиль писал: «Я провел десять лет своей жизни в компании поистине великих умов, которые постоянно находились в состоянии возбуждения, но которые никогда не достигали настоящей страстности». Легитимисты, социалисты, католики, республиканцы, патриоты, либералы, а также остальные — все они постоянно спорили между собой, не предлагая ничего, что могло бы заставить Луи-Филиппа пойти на полезные для общества перемены. «Со временем эти блестящие ораторы устали слушать друг друга и, что еще хуже, страна устала слушать их самих», — резюмировал он свою работу в парламенте Орлеанской монархии в воспоминаниях*.

Помимо политической суеты было, однако, и творчество. Во введении к «Демократии в Америке» де Токвиль сделал краткий анонс того, о чем собирался поразмышлять во втором томе своего труда: ему хотелось описать, каким образом равенство и демократия, утвердившиеся в Америке, влияют на привычки и нравы общества. Со временем, однако, энтузиазм де Токвиля по этой части начал угасать — и причиной было то, что Гюстав де Бомон провел за него изрядную часть этой работы. Партнерство этих людей, как считают некоторые специалисты, возможно, не имеет аналогов в интеллектуальной истории. Де Бомон был избран в парламент одновременно с де Токвилем, в 1839 году, и почти все время пребывания в легислатуре они были политическими союзниками, сообща критикуя правительство. В Англию они тоже поехали вместе, и женились в один год.

Кроме всего прочего, друзья параллельно работали над одними и теми же литературными проектами. Де Бомон самостоятельно описал нравы и обычаи Америки — то есть сделал то, что потом вознамерился сделать де Токвиль — в своем романе «Мари, или рабство в Соединенных Штатах», который вышел в 1835 году. В свою очередь, Алексис делился с Гюставом всеми своими замыслами и идеями — например, оба тома «Демократии в Америке» отправлялись ему на корректировку и правку. В итоге ученые, изучающие наследие де Токвиля, зачастую не знают, что в его сочинениях принадлежит ему самому, а что его другу.

Второй том «Демократии в Америке» давался де Токвилю гораздо тяжелее первого. Первый том был более концептуальным, его автор, склонный к широким обобщениям, работал крупной кистью, и работа, будучи начатой, шла быстро; но во втором томе де Токвиль взвалил на себя задачу более кропотливую — ему нужно было прописать, как демократия сказывается на человеческой жизни в самых разнообразных ее сферах, от брачных практик до литературного творчества. Демократия вообще главная героиня этой книги — она даже потеснила вторую ее героиню, Америку. Тут уместно вновь напомнить, что де Токвиль не был истовым ценителем равенства — в нем, на его вкус, было слишком много издержек, — но признавал его как знамение времени. Как-то де Токвиль назвал себя «демократом от необходимости и аристократом от сердца» — эта формула прекрасно характеризует его позицию*. Его претензии к демократии во многом были эстетическими: попросту говоря, она представлялась ему некрасивой. В одном из частных писем от 1831 года он характеризует демократическую жизнь как торжество посредственности. «Люди в Соединенных Штатах, — писал де Токвиль, — не знают ни войн, ни эпидемий, ни литературы, ни красноречия, ни изящных искусств, ни настоящих преступлений, ничего из того, что так возбуждает Европу: американцы наслаждаются самым унылым счастьем, какое только можно представить»*. Одна из проблем в том, что американцы — это self-made men, люди, которые делают себя сами. Это прекрасно, но есть проблема: подобное самоизготовление требует очень много времени. В итоге у аристократа и такого человека разные линии старта: один получает стартовый капитал готовым и лишь наращивает доставшееся даром, а другому приходится нарабатывать его самостоятельно. Именно поэтому капиталисты в первом поколении по большей части неприятные и ограниченные люди. В целом же, по мнению де Токвиля, для демократии было бы лучше, если бы она смогла вобрать лучшие качества аристократии, а именно ее гражданские, артистические и военные добродетели.

Второй том «Демократии в Америке» появился в 1840 году. Его выход не получил того резонанса, которым ранее был встречен первый том. Де Токвиля критиковали в первую очередь за то, что он совсем не уделял внимания экономическим материям. Автор, разумеется, был огорчен, о чем писал своим корреспондентам. Но были и такие критики, которые сразу же смогли сосредоточиться на главном. Джон Стюарт Милль, английская звезда либерализма и почти ровесник де Токвиля, подготовил рецензии на оба тома работы. По его мнению, она стала «первой философской работой, посвященной бытованию демократии в современном обществе». Впрочем, еще до выхода рецензий на второй том де Токвиль, изнуренный своими литературными трудами, решил поставить крест на писательской карьере. «После завершения этой книги мое твердое намерение состоит в том, чтобы работать исключительно для себя и больше не писать для публики», — сообщал он одному из своих корреспондентов*. Тем не менее определенная репутация была уже выстроена. Надо было жить дальше, придумав для себя новое занятие.

Снова революция, апофеоз карьеры — и разочарование

Между тем Франция вступала в новую полосу политических катаклизмов. Де Токвиль чувствовал это и в конце января 1848 года, выступая в Палате депутатов, предсказал приближающуюся революцию. Он обрушился на своих коллег, заявив о том, что они погрязли в невежественном эгоизме, но при этом сидят на вулкане. «Главная причина, из-за которой люди теряют власть, всегда одна и та же: они перестают быть достойными ее», — говорил нормандский депутат. В ряду факторов, которые спровоцируют революцию, он называл отличающие правящую элиту «безразличие, глупость, порочность, бесталанность в управлении страной»*. (Кстати, воплощением этого слепого самодовольства для де Токвиля выступал сам король. Однажды монарх пригласил его на личную аудиенцию: это произошло после возвращения молодого аудитора из Америки, когда венценосец захотел узнать о его впечатлениях. Во время той памятной встречи, рассказывал потом де Токвиль, он сам не произнес и четырех слов: все 45 минут говорил только Луи-Филипп: «Он описывал американские достопримечательности так, будто бы они вживую были перед его взором; он вспоминал выдающихся американцев, с которыми встречался сорок лет назад, причем делал это так, словно встречи состоялись вчера; он помнил их имена, возраст, семейные истории, предков и потомков, причем все это в мельчайших деталях»*. Выговорившись, первоелицо стремительно удалилось, поблагодарив озадаченного Алексиса за приятную беседу.) Революцию де Токвиль назвал неминуемой — и не ошибся: менее чем через месяц, 23 февраля, на одной из парижских улиц солдаты расстреляли рабочую демонстрацию, убив полтора десятка человек. В столице начались беспорядки. Временное правительство, назначенное королем Луи-Филиппом, ввело всеобщее избирательное право; это было важно, поскольку, как уже говорилось выше, ранее существовавший имущественный ценз резко ограничивал доступ к избирательным урнам — из 30 миллионов французов лишь 241 тысяча обладала правом голоса. Но уличные толпы уже не желали расходиться, несмотря на уступки власти. 24 февраля в Париже начались масштабные беспорядки. Люди скандировали: Vive la reforme! — причем очень скоро этот лозунг подхватили и национальные гвардейцы, охранявшие королевский дворец*. Луи-Филипп явно чувствовал на своей шее холодок гильотины; решив не испытывать судьбу, он отрекся от престола и вместе с семьей покинул Париж. Палата депутатов была распущена. Во Франции началась жизнь Второй республики.

«Самой трудной вещью для бунта, как и для романа, остается придумывание концовки», — написал де Токвиль в своих «Воспоминаниях», наименее известной своей книге, увидевшей свет только в 1893 году, через несколько десятилетий после кончины автора. В ней де Токвиль выступает в качестве не политического аналитика, а тонкого знатока человеческой комедии, исследователя нравов. Одновременно «Воспоминания» можно рассматривать в качестве небольшого пособия по изучению революций. В отличие от большевистского переворота французский бунт 1848 года был настоящей революцией, которую учинила голодная и политически никем не представленная толпа. «Как правило, у истоков революций стоят эмоции масс, иногда долго вынашиваемые, но никогда не планируемые наперед, — писал мемуарист. — Они спонтанно выливаются из всеобщего затмения человеческих умов, обусловленного какой-то непредвиденной случайностью. Называющие себя зачинателями и руководителями таких революций на деле ничего не зачинают и не возглавляют: их единственное достоинство можно уподобить достоинству авантюриста-первооткрывателя, который храбро идет к неведомому, преодолевая встречный ветер»*. В революционные дни де Токвиль подготовил новое предисловие к «Демократии в Америке», в котором ссылался на революцию как на подтверждение того, что пришествие демократии неизбежно. Тогда же вышло ее дешевое издание, разошедшееся тиражом в четыре тысячи экземпляров.

Образ «общества, расколотого на тех, у кого нет ничего и кто объединен общей ненавистью, и тех, у кого есть все и кто объединен общим ужасом»*, пугал де Токвиля. «С самого начала февральской революции де Токвиль опасался того, что Франция устремилась в будущее, где ей придется выбирать между анархией и деспотией», — пишет его биограф*. Мыслитель оказался недалек от истины, хотя, бесспорно, революция открыла перед ним беспрецедентные возможности — прежде всего в плане реализации себя как политического деятеля. В ходе состоявшихся в конце апреля 1848 года выборов в Учредительную ассамблею — теперь в голосовании участвовало все мужское население Франции старше 20 лет — де Токвиль, энергично выступая и против монархии, и против социализма, вновь получил депутатский мандат, причем это был настоящий электоральный триумф: из 120 тысяч избирателей приморского департамента Манш за автора «Демократии в Америке» проголосовало почти 111 тысяч. «Большая часть претендентов в ходе кампании пыталась возродить обыкновения 1792 года, — вспоминал он позже. — Обращаясь к людям, они называли их гражданами, а послания свои подписывали словами „братски ваш“. Я никогда не практиковал всю эту революционную чушь. Общаясь с избирателями, я неизменно именовал их господами, а завершал обращения словами „ваш покорный слуга“»*. Кстати, несмотря на столь оглушительный и всенародный личный успех, де Токвиль не строил никаких иллюзий в отношении грандиозного расширения избирательного права, которое в одночасье состоялось в послереволюционной Франции. Понимая, что оно, как неотъемлемый атрибут наступающей демократической эпохи, теперь неискоренимо, он четко видел деспотический потенциал этой новации: под влиянием демагогов массы, допущенные к избирательным урнам, способны губить свободу. «Учреждая всеобщее избирательное право, они полагали, что поднимают народ на поддержку революции, но на деле они вручили массам оружие, которое можно было использовать против нее», — писал де Токвиль о своих собратьях-революционерах 1848-го*.

Несомненно, его вдохновило избрание в состав комитета из восемнадцати депутатов, которым было предложено написать конституцию но ворожденной республики. Он с энтузиазмом втянулся в работу, хотя потом его посетило неизбежное разочарование. Дело в том, что в июне 

1848 года в Париже вновь были беспорядки, на этот раз инспирированные рабочими организациями, требовавшими перехода к социализму. Восстание было подавлено за несколько дней, около пяти тысяч человек были убиты. (Алексис де Токвиль, оказавшись в самой гуще этих событий, красочно описывает их в мемуарах.) В итоге конституция сочинялась на волне революционных эмоций, когда на улицах еще пахло порохом; ее создатели не были беспристрастными — напротив, многими их решениями руководил страх. По этой причине получившийся документ был изначально половинчатым и нежизнеспособным: по замечанию де Токвиля, уже через год многие хотели от него избавиться, поскольку одни радикалы тянули Францию к социализму, а другие — к монархии.

Тем не менее в ходе конституционных дебатов были подняты принципиальные вопросы, интересовавшие де Токвиля. Первым был вопрос о том, сколько палат должно быть во французском парламенте. Будучи знатоком и поклонником американского опыта, де Токвиль выступал за две палаты, сдерживающие и ограничивающие друг друга, но проиграл, эту позицию поддержали лишь три члена комитета из восемнадцати. Вторым вопросом, решительно разделившим комитет, стал вопрос об избрании будущего президента республики. Были высказаны две позиции: с одной стороны, предлагалось всенародное избрание, а с другой — избрание коллегией выборщиков. Разумеется, де Токвиль отстаивал второй вариант, но и здесь он проиграл. Тем не менее в одном пункте — и он, кстати, оказался наиболее роковым из всех решений, которые принял тогда конституционный комитет, — де Токвиль победил. Ему удалось настоять на том, чтобы прямое избрание президента уравновешивалось запретом переизбираться на второй срок. Логика была вполне понятной: если граждане ошибутся, то не надо предоставлять им шанс повторять свою ошибку — одного раза для первого лица будет вполне достаточно.

Между тем, по мере того как шла конституционная работа, во Францию из английского изгнания вернулся персонаж, которому было суждено сыграть важную роль не только в европейской истории XIX столетия, но и в личной судьбе де Токвиля. Речь идет о принце Луи Наполеоне, племяннике Наполеона Бонапарта, который, оказавшись на родине, сразу был избран в состав обновленного парламента. Его возвращение приветствовали обыватели, напуганные недавним революционным безобразием на парижских улицах: в Луи Наполеоне они увидели деятеля, способного навести порядок в стране. «За него сообща проголосовали и республиканцы, и легитимисты, и демагоги, — вспоминал де Токвиль. — Ибо нация в то время была похожа на стадо овец, которое мечется во все стороны сразу, не разбирая дороги»*. Опираясь на мощную поддержку в элитах, Луи Наполеон очень скоро стал президентом республики. Репутация, заработанная де Токвилем к тому времени — «Демократия в Америке», членство во Французской академии и неучастие в склоках политических партий в предшествующее десятилетие, — сделали так, что новоявленный глава государства неожиданно для нашего героя обратил на него внимание, предложив ему стать членом правительства.

Описывая политическое позиционирование де Токвиля в то время, комментатор пишет: «Он входил в меньшинство большинства: хотел порядка, но не ценой диктатуры, и желал сохранения республики, поскольку думал, что под ее эгидой у свободы больше шансов»*. Настораживало де Токвиля то, что Луи Наполеон беззастенчиво стремился к неограниченной власти над страной. Как и многие, де Токвиль не был готов к возвращению монархии, да еще воплощаемой человеком, который прославился только своими бесчисленными любовницами, сомнительными сделками и странным окружением, состоявшим,по определению нашего героя, из «интриганов, авантюристов и лакеев»*. Тем не менее, по-прежнему испытывая острую жажду самореализации, де Токвиль склонен был согласиться на министерский пост. Ему очень хотелось стать министром образования, но эту позицию отдали другому человеку. Он, в свою очередь, отказался от поста министра сельского хозяйства, который был ему предложен. Но будущий диктатор не хотел отпускать де Токвиля — и в итоге они договорились: мыслитель получил портфель министра иностранных дел. Должность была не очень выдающейся, поскольку после череды революций престиж Франции в Европе был весьма невысок. Де Токвиль исполнял министерские обязанности всего лишь пять месяцев, с июля по октябрь 1849 года, и, как отмечают исследователи, для страны сделал не слишком много. Но зато для личной самореализации это был очень важный период. Кстати, заведуя внешней политикой, он помог своему другу де Бомону стать послом в Вене, несмотря на то что тот всегда плохо отзывался о Бонапарте. Проводимый им курс был довольно реалистичным, он приложил руку ко всем проблемам, которые беспокоили тогда Европу, но продолжалось это недолго.

Дипломатическая карьера прервалась столь же внезапно, как и началась, и виновником этого был все тот же Луи Наполеон — человек, которого де Токвиль именовал «слабым и посредственным завоевателем». Все это время глава государства занимался укреплением своей единоличной власти; как отмечал де Токвиль, «в политических вопросах главную установку его ума составляли ненависть и презрение к коллегиальным органам»*. Осенью 1849 года он отправил в отставку свое первое правительство, и де Токвиль лишился министерской должности. За ним, правда, оставалось депутатское кресло, но из-за обострения туберкулеза наш герой взял в парламенте отпуск для восстановления здоровья. Летом 1850 года чета де Токвиль отбыла на побережье Неаполитанского залива, в Сорренто, где Алексис написал упоминавшиеся ранее мемуары, посвященные событиям 1848 года. Во Францию они вернулись лишь весной следующего года, застав страну в ситуации очередного — и опять острейшего — политического кризиса.

Продолжая концентрацию власти в своих руках, Луи Наполеон поставил Национальное собрание перед выбором, который изначально был
неизбежным: депутатам предстояло либо разрешить ему переизбрание на второй срок — запрещенное, как уже говорилось, конституцией, либо вступить в открытую конфронтацию с президентом. Депутаты выбрали второй путь. 2 декабря 1851 года Луи Наполеон произвел государственный переворот. Национальное собрание было распущено, наиболее видных депутатов и республикански настроенных военачальников взяли под стражу. Собрание из 230 депутатов, не составившее, однако, кворума, — де Токвиль тоже принял в нем участие — прошло в здании парламента. Депутаты намеревались объявить действия Луи Наполеона незаконными, но вскоре здание блокировали войска. Народные избранники перебрались в префектуру одного из парижских округов и там приняли декрет, обличавший государственный переворот. Разумеется, их демарш не возымел никакого эффекта. Зато очень скоро солдаты явились и в префектуру — оппозиционных депутатов препроводили в казармы, где задержали на два дня. Среди них был и де Токвиль, который за это время успел написать письмо в лондонскую The Times, осуждавшее переворот. Подчеркивая персональное уважение к де Токвилю, новоявленный император предложил ему вновь занять министерское кресло, но тот отказался, до конца своих дней оставшись непримиримым врагом Второй империи. Отказавшись принести клятву верности новому режиму, он покинул и пост председателя местного совета в своей родной Нормандии. Собственно, с этими событиями активная политическая жизнь Алексиса де Токвиля завершилась.

Еще в 1850 году он писал в письме Луи де Керголе: «Мне кажется, что подлинным моим призванием является работа ума; что я гораздо сильнее в мыслях, нежели в делах; что если от меня и останется что-нибудь в этом мире, то это будут скорее отзвуки того, что я написал, а не воспоминания о том, что я сделал»*. И действительно, после переворота 1851 года писательство, несмотря на прежние намерения вообще с ним покончить, стало главным делом де Токвиля. Перед ним не было вопроса, о чем писать: конечно, таким предметом могла стать только революция — начавшаяся шестьдесят лет назад и никак не утихающая. Так на свет родилась книга «Старый порядок и революция». Одно из открытий, сделанных де Токвилем в этой книге, заключалось в том, что «старый порядок» во Франции означал все большую централизацию — дворянство постепенно передавало власть короне, взамен требуя лишь того, чтобы его не трогали и оставили в покое. При этом он первым попытался заново оценить роль Просвещения, видя в нем не практическое, а сугубо теоретическое течение, которое принесло больше вреда, чем пользы.

Первая часть работы вышла в 1856 году, вызвав благожелательные отклики как во Франции, так и в Англии. Книга выдержала четыре издания, но завершить ее де Токвиль не успел: во второй части были написаны лишь две главы. Тем не менее новая работа оживила контакты ее автора с Джоном Стюартом Миллем: прославленный английский философ вновь откликнулся на выход книги хвалебной рецензией. В 1857 году Алексис совершил свое последнее путешествие в Англию, где его принимали с большой помпой — как выдающегося интеллектуала и стойкого оппонента тирании Наполеона III. Он провел час в беседе с Альбертом, принцем-консортом, и лишь недомогание не позволило ему принять приглашение отобедать с премьер-министром лордом Пальмерстоном. Один из его английских почитателей предоставил де Токвилю личный корабль, чтобы с комфортом доставить французскую знаменитость обратно; прибытие судна к берегам Нормандии вызвало немалое волнение не только среди соседей де Токвиля, но и в политической полиции Наполеона III, запретившей газетам писать об этом случае. Несмотря на признание и славу, вернуться к работе он уже не смог. В 1858 году семья перебралась в более благоприятный для его здоровья климат, сняв виллу в Каннах. Алексис де Токвиль умер в апреле 1859 года, не дожив до 54 лет. Его кончина впоследствии вызвала жаркие обсуждения, поскольку Гюстав де Бомон сообщил, что его друг не пожелал исповедаться перед смертью.

«Так кем же он был — правым или левым, либералом или консерватором, консервативным либералом или либеральным консерватором, сентиментальным аристократом или недовольным демократом? — задается вопросом современный биограф. — Истина состоит в том, что он был всем понемножку, иногда по отдельности, а иногда одновременно. …Он опасался революции, имея на то исторические причины, и восхищался порядком; он презирал демагогию; он не был другом народа, — по крайней мере, в том грубом и абстрактном смысле, в какомобычно употребляют этот термин, но при этом он полностью понималто эмоциональное состояние, которое несет с собой несправедливость»*. В письме, написанном в 1837 году Генри Риву, своему английскому переводчику, де Токвиль говорит: «Мне приписывают то демократические, то аристократические предрассудки. Возможно, я обладал бы теми или другими, родись я в другом столетии и в другой стране. Но прихоть рождения заставляет меня одновременно защищать и то и другое. Когда я родился, аристократия была уже мертва, а демократия еще не появилась на свет»*. Едва ли можно было бы выдать себе более точную мировоззренческую дефиницию.

Декларация независимости США. 4 июля 1776Неизвестный художник. Алексис де ТоквильЛист из рукописи «Демократия в Америке»