Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Онлайн-беседа

Тема номера

Вызовы и угрозы

Вызовы и угрозы

Дискуссия

Исторический опыт

Гражданское просвещение

In Memoriam

Средства массовой коммуникации

Nota Bene

Номер № 82 (2) 2021

Немыслимый альянс. Опыт сотрудничества СССР с западными державами во Второй мировой войне

Андрей Колесников, руководитель программы «Российская внутренняя политика и политические институты» Московского центра Карнеги

Выступая 19 февраля 2021 года на Мюнхенской конференции, Джозеф Байден объявил о «возвращении» Америки, а вместе с ней и трансатлантического союза, включая приверженность его военной составляющей. Защита демократии, в том числе от России, понимаемой как угроза трансатлантическому единству, лежит в основе ценностного подхода американского президента к политике. В рамках этой своего рода «доктрны Байдена» речи о сближении с путинской Россией не идет: позиция Запада скорее оборонительная, максимум, чего можно добиться, — «не возвращаться к… жестким блокам времен холодной войны»1*.

В таких обстоятельствах возвращение к идее «большой сделки» между США и Россией или, шире, между трансатлантическим Западом и Россией представляется абсолютной утопией. При наличии сфер прагматического взаимодействия — обычно скороговоркой упоминаются климат, коронавирус, терроризм, вопросы стратегической стабильности и ядерного нераспространения — ценностные и, как теперь принято абстрактно выражаться, «геополитические» различия слишком велики, чтобы какое-либо партнерство стало возможным. Исторический опыт, впрочем, дает образцы такого взаимодействия. В обратной исторической перемотке это как минимум «перезагрузка» Обамы — Медведева, разрядка Никсона — Брежнева, наконец, антигитлеровская коалиция времен Второй мировой войны.

Ценности и «геополитика»

История Второй мировой не столько воссоздает напрасные иллюзии по поводу возможного тесного партнерства по образцу «Большой тройки» — США, Великобритания, СССР (притом что в терминах проективного мышления Франклина Рузвельта можно было говорить о «четырех полицейских», где четвертое звено — Китай), сколько преподает уроки. Впрочем, это еще и уроки трансатлантического партнерства, которое никогда не было благостным. И в этом плане его «возвращение» скорее метафора выхода из трампистской внутри- и внешнеполитической модели, чем обозначение какого-то конкретного исторического периода во взаимоотношениях Европы и США.

Ценностный каркас западного альянса сложился, как и союз англосаксонских стран с СССР во Второй мировой, благодаря появлению общего страшного врага. Негативная идентичность часто позволяет более четко сформулировать объединительную платформу. В начале августа 1941-го в бухте Пласенсия на военной базе Арджентия на острове Ньюфаундленд Черчилль и Рузвельт подписали Атлантическую хартию — восемь принципов, которые не просто заложили основы военного союза Британии и США, а также контуры возможного постгитлеровского мирового порядка, но и сформировали ценностный каркас того, что мы сегодня привыкли называть «Западом». Среди этих принципов были: право наций на выбор своей формы правления, восстановление «суверенных прав и самоуправления тех народов, которые были лишены этого насильственным путем»; свободный доступ всех стран, великих или малых, к мировой торговле и сырьевым ресурсам, необходимым для экономического процветания государств; глобальное экономическое сотрудничество и повышение благосостояния. По замечанию английского исследователя Кристофера Коукера, «Запад был в равной мере идеей и союзом»2*. Притом что «без Второй мировой войны названный союз был бы невозможен»3*. К хартии присоединился и СССР, но отнюдь не из-за того, что разделял идею формирования коллективного Запада, а потому что у Советского Союза, Британии, Соединенных Штатов (которые тогда еще не вступили в войну) и еще ряда стран появился общий враг.

Исчезновение же общего врага предопределило стремительный развал альянса Советского Союза и западных держав. Как и сегодня, ценности и «геополитика» сыграли свою определяющую роль. Ялтинская конференция февраля 1945 года обозначила высшую точку союзнических отношений, которая одновременно стала началом конца «Большой тройки». На заключительном банкете, проведенном в фирменной сталинской стилистике — он длился четыре часа и был отмечен 45 тостами, — Сталин заметил: легко сохранять союз во время войны, поскольку есть общий враг, труднее будет сохранить его после войны, когда у союзников обнаружатся разные интересы4*. 5 марта журнал Time предсказал начало конфронтации со «сталинской Россией»5*. В конце марта Черчилль выразил свою обеспокоенность Рузвельту, заметив, что ялтинские договоренности не соблюдаются Сталиным6*. С этим соглашался и американский президент7*.

Уже после того как противоречия усугубились, «железный занавес» опустился между зонами влияния, а со сцены сошли два представителя «Большой тройки», Рузвельт и Черчилль, президент Гарри Трумэн, мотивируя американскую экономическую помощь Греции и Турции, в марте 1947 года заговорил с позиций ценностей. Эта речь в конгрессе вошла в историю как «доктрина Трумэна»: «Я верю в то, что мы должны помогать свободным людям формировать свою собственную судьбу так, как им самим хотелось бы. Я верю, что наша помощь должна быть в первую очередь экономической и финансовой»8*. Неделей раньше в Бэйлорском университете Трумэн говорил о первостепенной важности свободы вероисповедания, свободы слова и свободы предпринимательства. Разумеется, эта речь всегда оценивалась в СССР как доктринально оформленная готовность США вмешиваться в дела других стран9*.

Столкнувшись с такого рода решительными шагами США, Сталин во время своей встречи с Джорджем Маршаллом в апреле 1947 года говорил о возможности компромиссов. Но лишь убедил нового государственного секретаря США в том, что они более невозможны. «Сталин зарвался, отстаивая свою позицию, — писал Киссинджер, — ибо никогда не понимал психологии демократических стран, особенно Америки. Результатом стал “план Маршалла”, Атлантический пакт и наращивание Западом военных потенциалов»10*.

План помощи Европе, объявленный Джорджем Маршаллом 5 июня 1947 года, был оценен как шаг в направлении организации «западного блока против Советского Союза»11* и покушение на зону влияния Сталина: странам — сателлитам СССР было запрещено становиться реципиентами «плана Маршалла». Академик Евгений Варга, которому был поручен анализ «плана», написал о других его неприемлемых для СССР свойствах — отмене «железного занавеса», возможностях свободного передвижения товаров, экономической и политической информации12*.

Оставался год до прямого противостояния СССР и западного мира — блокады Западного Берлина в 1948 году. Берлинский кризис, как и грубая коммунизация власти в Чехословакии в том же 1948 году, вынудили Запад задуматься о коллективной военной обороне — так возникла идея НАТО13*.

Идеологические истоки противостояния

Продвижение идей атлантизма методами экономической помощи («план Маршалла») было дополнено военным союзом. Бинарная конструкция холодной войны — коллективный Запад, ведомый Соединенными Штатами, и СССР с восточным блоком — оставила такие глубокие следы, что идеологические различия и даже попытки восстановления политики контроля за сферами влияния словно бы воспроизводятся спустя десятилетия. Это типичный «эффект колеи»: после короткого эпизода «конца истории» эта самая история не просто вернулась — скорее, в исторической ретроспективе противостояние СССР/России и Запада представляется нормой, а не отклонением от нормы. Впрочем, здесь следует оговориться: внешнеполитическая линия России полностью зависит от вектора внутренней политики. И если авторитаризм разной степени жесткости присутствует и в постсоветской России времен Владимира Путина, то и противостояние с Западом разной степени враждебности тоже неизбежно.

И это противостояние, помимо геополитической мотивации, имеет опре­деляющие идеологические корни.

Геополитика, если понимать под ней мышление в категориях сфер влияния, — это производная от идеологии. Во времена советских вождей — идеология коммунистическая. В нынешние времена — традиционалистская доктрина Путина, представляющая собой смешение национализма и русского империализма с тем, что сам Кремль называл «скрепами», мифологическими представлениями об исконно российских традициях. Этот идеологический каркас ныне закреплен в Конституции РФ и лежит в основе почти официальной исторической политики14*.

Неотъемлемая часть этой идеологии — наличие у России внешнего врага. Его постоянное наличие оправдывает жесткость (а иногда некомпетентность) внутреннего управления, в том числе экономической политики, где очень много государства.

Эта идеологическая парадигма и в самом деле вернулась или пережила самовоспроизведение как раз со времен окончания Второй мировой войны. Именно тогда, еще до Фултонской речи Черчилля, но уже после февральского (1946 года) выступления Сталина в Большом театре о победе в войне именно советского государственного строя, советник посольства США Джордж Кеннан подготовил свою «длинную телеграмму» № 511. Кеннан анализировал исторические корни авторитарной природы российской власти, поэтому его анализ остается в высокой степени актуальным: «В основе невротического восприятия Кремлем мировых событий лежит традиционное и инстинктивное русское чувство неуверенности в собственной безопасности. Первоначально это была неуверенность мирного, земледельческого народа, пытающегося выжить на открытых равнинных пространствах в непосредственной бли­зости от воинственных кочевых племен. На это, по мере того как Россия вступала в контакт с экономически передовым Западом, стал накладываться страх перед более компетентными, более могущественными, более высокоорганизованными сообществами. Такой вид неуверенности в собственной безопасности скорее характерен не для русского народа, а для русских властей, ибо последние не могли не ощущать, что их правление относительно архаично по форме, хрупко и искусственно в своем психологическом обосновании и не способно выдержать сравнение или сопоставление с политическими системами западных стран. По этой причине они всегда боялись иностранного проникновения…»15*.

Вывод о том, что советский режим всегда нуждался во внешних врагах, чтобы оправдать характер своего внутреннего правления, Кеннан обосновал в своей знаменитой статье в Foreign Affairs «Истоки советского поведения»16*. Любопытно, что, покинув пост посла США в России в 2014 году, Майкл Макфол пришел к схожим выводам и призвал расстаться с иллюзиями по поводу самой возможности присоединения путинской России к мировому порядку: «В дополнение к усилению автократии Путин в целях большей легитимации стал нуждаться во враге — Соединенных Штатах»17*.

Сферы влияния и срыв перезагрузки

Разумеется, альянс сталинского СССР, Британии и Соединенных Штатов был вынужденным и представлял собой прежде всего военный союз. В представлении Рузвельта он претендовал на строительство совместными усилиями нового миропорядка, основанного на коллективной безопасности, а не на разделе сфер влияния и балансе сил. Черчилль, будучи лидером терявшей позиции британской империи, напротив, совершенно четко мыслил в категориях раздела сфер влияния, прекрасно понимая логику Сталина: что бы там ни говорилось в ялтинских документах о формировании правительств на основе демократических выборов в освобожденных от Гитлера странах, территории, где прошла Красная армия, останутся зонами контроля сталинского СССР.

Черчилль надеялся, что он не опоздал к разделу мира, когда отправился с визитом к «дядюшке Джо» в октябре 1944 года (так называемая Четвертая Московская конференция с кодовым титулом «Толстой»): войска союзников делали успехи, но Красная армия еще быстрее продвигалась на Запад. Пора было поговорить о сферах влияния, причем без Рузвельта, который был противником такого подхода к отношениям союзников-победителей. Московская конференция была отмечена знаменитым эпизодом, когда Черчилль, допустив, что такой циничный шаг не одобрил бы Рузвельт, предложил Сталину раздел ряда Балканских и центральноевропейских стран в процентах. Сталин легко согласился, прекрасно понимая, что никакие условные расчеты не помешают ему довести, например, предлагавшиеся в Румынии 90% или в Болгарии 75% до 100%. Кроме того, советский вождь уже получил заверения Рузвельта в том, что СССР сможет проводить абсолютно самостоятельную политику в Румынии, Болгарии, Буковине, Восточной Польше, Литве, Эстонии, Латвии, Финляндии. Еще до Тегерана президент США согласился сам с собой в том, что Польшу придется отдать Сталину18*. «В британской политике, — отмечал Киссинджер, — просматривалась доля дерзкого отчаяния. Никогда еще сферы влияния не определялись в процентах. Не существовало никаких критериев или средств контроля за соблюдением принципа долевого дележа. Влияние всегда определялось присутствием соперничающих армий»19*.

На Потсдамской конференции лета 1945 года союзники приняли решение о разделе Германии и Берлина на зоны. Это было признанием несовпадающих интересов и, строго говоря, единственно возможной для Запада политикой — зафиксировать хотя бы фактические территориальные зоны влияния, раз уж все равно придется учитывать непримиримость Сталина, требовавшего «платы за свои победы в единственной валюте, воспринимаемой им всерьез, — в форме контроля над территориями»20*. Джордж Кеннан летом 1945-го выступал за раскол Европы и расчленение Германии как за единственную реалистическую стратегию21*. И хотя это была всего лишь позиция советника посольства США в Москве, в результате именно она объективно и стала «дорожной картой» для Запада. Не говоря уже о том, что послевоенная консолидация сфер влияния стала основой мирового порядка на более чем четыре десятилетия вперед.

В 2009 году в своей речи на Мюнхенской конференции Байден следовал в фарватере рузвельтовской доктрины отказа от сфер влияния: «Мы не можем признать, что какая-либо нация может иметь сферы влияния»22*. В той же мюнхенской речи 2009 года Байден упомянул понятие «перезагрузка», которое могло дать название целой эпохе, схожей с «разрядкой», если бы попытка обновить отношения США и России имела продолжение: «Пора нажать на кнопку перезагрузки и пересмотреть многие области, в которых мы могли бы работать вместе с Россией»23*.

Одной из причин провала процесса перезагрузки, которую начали Обама и Медведев, но не продолжил Путин, стала фрустрация путинских элит как раз в связи с невозможностью адекватного проведения политики раздела зон контроля, притом что НАТО расширялась на восток, а в Восточной Европе размещались американские системы ПРО, что как раз и оценивалось как «заход» в чужую сферу влияния, главной из которых для российского лидера была Украина. Присоединение Крыма в 2014 году и донбасская война стали попытками заново пустить в оборот ту самую единственную «валюту», которую еще Сталин воспринимал всерьез, — валюту территориального контроля. Путин пытался идти по стопам Советского Союза, имитируя политику сфер влияния, например, в Сирии и Венесуэле, отчасти даже в Ливии. Но все это, включая не слишком удачные попытки участия в расколе западных элит в виде в том числе поддержки европейских правопопулистских партий (президентские выборы во Франции 2017 года — лишь один пример), выглядело не слишком впечатляюще. В результате путинский истеблишмент ушел в глухую изоляцию, усугубленную событиями вокруг отравления Алексея Навального, его последующего возвращения в Россию и ареста.

Формула изоляции

Формула понимания президентом России текущей ситуации была предъявлена им 24 февраля 2021 года на заседании коллегии Федеральной службы безопасности, где Запад был представлен как враждебная сила, сотрудничество с которой практически невозможно: «Речь здесь идет не о естественной для международных отношений конкуренции, а именно о последовательной и весьма агрессивной линии, направленной на то, чтобы сорвать наше развитие, затормозить его, создать проблемы по внешнему периметру и контуру, спровоцировать внутреннюю нестабильность, подорвать ценности, которые объединяют российское общество, в конечном итоге ослабить Россию и поставить ее под внешний контроль… Против нас ведется целенаправленная информационная кампания с безапелляционными и бездоказательными обвинениями по целому ряду вопросов»24*.

В ситуации «информационной кампании» переговоры превращаются скорее в пиар-акции и демонстрацию whataboutism’а: например, в ответ на претензии по поводу полицейского подавления массовых протестов министр иностранных дел России передает партнерам-переговорщикам записи, фиксирующие случаи грубого обращения полиции западных стран с манифестантами.

Российская сторона дает понять, что не верит в ценностный подход к политике и если что и предлагает, так это исключительно прагматическую «корзину» — от климата до поставок сырья. Права человека и Навальный — это та «корзина», которая не обсуждается и считается исключительно внутренним делом России. Любое обсуждение этих сюжетов оценивается как вмешательство во внутренние дела. При этом в логике того самого whataboutism’а Запад не имеет морального права предъявлять претензии российским элитам в части нарушений прав человека25*. Западные же санкции влекут за собой ответ, но не столько Западу, сколько неподконтрольной части российского гражданского общества, давление на которое усиливается, в том числе принятием рестриктивных нормативных актов.

Антизападная пропаганда становится главным вектором информационной политики государственных СМИ, что уже не мобилизует население на ралли вокруг флага, но имеет прямой манипулятивный эффект. Например, 48% респондентов «Левада-Центра» убеждены, что смысл законов об иностранных агентах — «оградить нашу страну от вмешательства Запада».

Представления россиян о прецеденте сотрудничества с западными державами во Второй мировой войне не позволяют рассматривать его как очевидный исторический пример для подражания: лишь для 4% респондентов «Левада-Центра» победа в войне — это успех именно антигитлеровской коалиции, более 50% тем не менее помнят, что союзниками СССР были США и Великобритания26*. Главные клише о США как мировом жандарме, который навязывает другим народам свою волю и противостоит СССР/России («Мир живет под диктовку США»)27*, перекочевали из советской эпохи в постсоветскую, правда, их реанимации способствовала массированная антизападная пропаганда последних лет. Отношение к США (как и к ЕС) россиян несколько улучшилось в последние годы благодаря затуханию крымского мобилизационного эффекта28*, но по-прежнему Соединенные Штаты оцениваются как главный враг России.

* * *

Итак, история сотрудничества СССР, США и Великобритании в ходе Второй мировой войны — пример кооперации в исключительных обстоятельствах при наличии общего врага. Собственно, и понимание того, что враг общий и от борьбы с ним зависит само выживание наций, пришло далеко не сразу. Еще в 1940 году Великобритания рассматривала планы бомбежек Баку, а в 1941-м, уже после начала Великой Отечественной войны, в британском правительстве предполагали, что Сталин заключит мир с Гитлером. По мере приближения Победы, по замечанию Рузвельта, сделанному им незадолго до смерти, противоречия между западными союзниками и сталинским СССР неизбежно усугублялись. Об этом же говорили и Черчилль, и Сталин.

В сотрудничестве стран антигитлеровской коалиции, помимо объективных обстоятельств, способствовавших сближению США, Великобритании, СССР и их лидеров, большую роль играл фактор персональных контактов. Например, посла СССР в Великобритании Ивана Майского с Уинстоном Черчиллем и Энтони Иденом; особую роль сыграли переговорные таланты Гарри Хопкинса, снимавшего конфликтные вопросы в непосредственном контакте со Сталиным. (Важность и эффективность такого рода контактов в налаживании отношений были подтверждены почти четверть века спустя, когда Исторический опыт 72 начал работать back-channel Киссинджер — Добрынин.) Значение имела, в частности, готовность Рузвельта идти на уступки Сталину при понимании американским президентом ре­шающей роли СССР в Победе и необходимости иметь союзника в войне с Японией.

Ухудшению отношений способствовали не только такие факторы, как окончание войны; раздел сфер влияния (особое значение, например, польского вопроса, особенно конфликта вокруг формирования правительства новой Польши); конкуренция в попытках влиять на развитие событий в разных регионах (например, соперничество в Китае, входившем в антигитлеровскую коалицию); принципиальные политические и идеологические расхождения; недоверие, обусловленное опытом взаимоотношений (например, позднее открытие второго фронта), но и личные свойства лидеров, прежде всего, их взаимная подозрительность (плюс смена лидеров в США и Великобритании в 1945 году). Скорость деградации отношений в 1945 году была впечатляющей, и уже в 1946-м, по сути, все было кончено («длинная телеграмма» Кеннана, Фултонская речь, реакция на нее Сталина), хотя инерция доброжелательности и попыток объясниться еще существовала (характерный пример: знаменитая поездка Симонова и Эренбурга в США в 1946 году). Опыт взаимоотношений союзников говорит о важности прагматического подхода к сотрудничеству, так же как и о конструктивном потенциале личных контактов лидеров и членов их команд (при наличии понятной и четко сформулированной повестки). Не только опыт Второй мировой войны, но и истории контактов Хрущёва — Кеннеди, Брежнева — Никсона (Форда), даже Медведева (Путина) — Обамы, свидетельствуют о хрупкости и непродолжительности периодов плодотворной кооперации и рисках обвального ухудшения отношений, которые потом восстанавливаются долго и болезненно. Как ни банально это звучит, такой фактор, как good faith, имеет принципиальное значение, но для его практического использования необходимы хотя бы среднесрочные механизмы взаимодействия команд и лидеров, а также снижение уровня враждебности пропагандистской риторики и формирование благоприятного по отношению к партнеру общественного мнения (что отчасти происходило во Вторую мировую, на рубеже 1960-х, в эпоху разрядки, в 1990-е и в период перезагрузки). Опыт и уроки Второй мировой в этом контексте крайне важны, но они скорее ведут к пессимистическим оценкам перспектив взаимоотношений в отсутствие фактора good faith и постоянных усилий в поддержании контактов и готовности идти на компромиссы. 

ПРИМЕЧАНИЯ

1 https://www.whitehouse.gov/briefing-room/speeches-remarks/2021/02/19/ remarks-by-president-biden-at-the-2021-virtual-munich-security-conference/

2 Кристофер Коукер. Сумерки Запада. М.: МШПИ, 2009. С. 52.

3 Там же. С. 72.

4 James F. Byrnes. Speaking Frankly. New York, London: Harper & Brother, 1947. P. 44.

5 Time. Golden Anniversary Issue. Europe. 50 Remarkable Years. Winter 1996. P. 4.

6 Byrnes. Op. cit. P. 54–55.

7 John Lewis Gaddis. The Cold War: A New History. Penguin Books, 2005. P. 22.

8 Robert Schlesinger. White House Ghosts: Presidents and Their Speechwriters. New York: Simon & Schuster, 2008. P. 47.

9 Ю. М. Мельников. От Потсдама к Гуаму. Очерки американской дипломатии. М.: Политиздат, 1974. С. 87.

10 Генри Киссинджер. Дипломатия. М.: Ладомир, 1997. С. 399.

11 Там же. С. 153.

12 Там же. С. 152.

13 John Gaddis. Op. cit. P. 34.

14 https://carnegie.ru/2020/04/09/ru-pub-81437; https://carnegie.ru/commentary/81718

15 Цит. по: Киссинджер. Указ. соч. С. 403.

16 https://www.foreignaffairs.com/articles/russian-/1947-07-01/sources-soviet-conduct

17 Michael McFaul. Confronting Putin’s Russia? The New York Times, March 23, 2014.

18 Киммо Рентола. Сталин и судьба Финляндии. М.: Весь мир, 2020. С. 71–72.

19 Киссинджер. Указ. соч. С. 371–372.

20 Там же. С. 384.

21 Ю. М. Мельников. Указ. соч. С. 49.

22 Michael McFaul. From Cold War to Hot Peace: The Inside Story of Russia and America. Allen Lane, 2018. P. 97.

23 Ibid.

24 http://kremlin.ru/events/president/news/65068

25 https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/2021-02-17/ russia-will-never-see-united-states-same-way-again

26 https://www.levada.ru/2015/05/29/den-pobedy-i-aktsiya-bessmertnyj-polk/

27 https://carnegie.ru/2016/03/21/ru-pub-63077

28 https://www.levada.ru/2021/02/19/otnoshenie-k-stranam-7/