Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Nota bene

Семинар

Тема номера

Вызовы и угрозы

Дискуссия


  • Татьяна Ворожейкина

Ценности и интересы

СМИ и общество

Точка зрения

Жизнь в профессии

Из истории русского либерализма

Зарубежный опыт

Наш анонс

№ 1 (47) 2009

"Пятидневная война" на Кавказе: последствия реальные и мнимые*

Сергей Маркедонов, заведующий отделом проблем межнациональных отношений Института политического и военного анализа
Андрей Захаров

Прежде всего отмечу, что моя позиция — не политическая, поскольку я не представляю ни федеральное правительство, ни администрацию президента, ни какую-либо партию. Я не горячий сторонник признания независимости двух республик — как, впрочем, и не горячий его противник. Скорее, мне удобнее представлять себя последователем того направления в теории международных отношений, которое называется «реализмом». Иными словами, я полагаю, что после 26 августа 2008 года спорить о том, правильным или неправильным было решение Президента РФ Медведева о признании независимости Абхазии и Южной Осетии, просто бесполезно. Оно стало политической реальностью.

До того как этот акт совершился, я неоднократно заявлял о том, что на формальное, юридическое признание нам идти не стоит, что с таким шагом не надо спешить, что он не будет иметь того значения, которое ему зачастую приписывают. Однако решение состоялось, и теперь ни один президент России его не отменит. Иначе говоря, после 26 августа оценивать эту проблему в терминах «за» или «против» неконструктивно и бессмысленно. Надо работать с теми реальностями, которые сложились в настоящий момент.

Итак, в чем значение этого решения? На мой взгляд, им действительно создан важный политический прецедент, потому что оно нарушило принципы так называемого беловежского национализма. Что такое беловежский национализм? Это признание межреспубликанских границ, созданных в эпоху Советского Союза, в качестве межгосударственных. Теперь у нас есть прецедент их пересмотра и изменения. То, что было сделано 26 августа, заставляет Россию пересматривать многие позиции — как на российском Северном Кавказе, так и во внешней политике страны. Время, когда сохранение status quo являлось вершиной стратегической мысли, ушло, может быть, не навсегда, но надолго.

На постсоветском пространстве появляется новый тип образований. До 2008 года мы имели дело с двумя их видами. Один представляли государства, признанные ООН, а второй — государства непризнанные, или, как их еще называли, самопровозглашенные. (Хотя, разумеется, такое наименование некорректно: ведь все государства когда-то сами себя провозгласили.) В этом ряду были Нагорный Карабах, Приднестровье, Южная Осетия, Абхазия. Но сейчас появился третий тип — частично признанные образования. Международная классификация ООН его не предусматривает, но не все политические феномены, существующие в современном мире, можно описывать с помощью классификаторов и определений Организации Объединенных Наций.

Так, к числу частично признанных относится, например, Сахарская Арабская Демократическая Республика: ее признали 49 членов ООН, хотя признания со стороны самой этой организации не имеется. Самый яркий пример — Косово, с 52 признаниями, но признания ООН тоже нет. Далее, стоит упомянуть Тайвань, у которого более 20 признаний. С этим образованием вообще интересная ситуация, потому что до 1971 года именно Тайвань, а не континентальный Китай, входил в ООН и даже имел право вето в Совете Безопасности. Далее, Турецкая Республика Северного Кипра, провозглашенная в 1983 году, признана Турцией и, частично, Азербайджаном (Нахичеванская автономия в составе Азербайджана ее признала, Баку — нет). Кроме того, Организация Исламская Конференция признала Турецкую Республику Северного Кипра в качестве наблюдателя. Так что Абхазия и Южная Осетия в данном отношении не одиноки: более того, они опираются на признание со стороны члена ядерного клуба — нашего государства, которое имеет постоянный статус в Совете Безопасности ООН с правом вето, позволяющим блокировать любое решение, в том числе и касающееся Абхазии или Южной Осетии.

Теперь поговорим о том, может ли эта ситуация стать прецедентом для всего постсоветского пространства. Действительно, в этой истории Россия пытается едва ли не полностью копировать косовский подход. Это началось еще 8 августа 2008 года, когда Россия оправдывала свои действия в Южной Осетии геноцидом, этническими чистками и прочими гуманитарными проблемами, а не расширением имперского пространства. Чуть позже, однако, выступая в Совете Федерации, министр иностранных дел Сергей Лавров высказался в том смысле, что мы не будем использовать этот казус в Приднестровье и в Нагорном Карабахе. Но проблема заключается в том, что возможны разные взгляды на то, что следует, а что нельзя считать прецедентом. Ведь невозможно запретить карабахским или приднестровским лидерам видеть прецедент там, где мы сами никакого прецедента не усматриваем!

Давайте, опираясь на факты, попробуем разобраться, насколько актуально вообще говорить о прецедентах на постсоветском пространстве и на Северном Кавказе в частности. Итак, первый момент. Говоря об Абхазии и Южной Осетии, которые были признаны Россией, надо понимать, что в этой истории было несколько измерений. Прежде всего, это российское измерение, которое, кстати, было далеко не однозначным. Вспомним 1994 год; Россия тогда начала блокаду Абхазии, причем фактическую, а не формальную. В 1996 году Россия вместе с Грузией «продавливает» через Совет глав государств СНГ резолюцию с эклектичным названием «Против экстремизма, терроризма и сепаратизма», а в 1997 году Россия применяет свой миротворческий мандат, используя понятие «принуждение Абхазии к миру». То есть выражение это появилось не сейчас, а более десяти лет назад, причем применительно к абхазам. Кстати, кто первый начал говорить о необходимости интернационализировать миротворческий процесс в Абхазии? Сами абхазы — в 1997 году. И тогда же именно они предлагали разместить натовских миротворцев на реке Ингури. В то время реализовалась «политика Примакова» — он до сих пор в Абхазии очень непопулярен, выражавшаяся в давлении на президента Ардзинбу для его принуждения к образованию общего с грузинами государства. Ардзинба с Примаковым даже вместе ездили в Тбилиси. Но затем была «малая Гальская» война 1998 года, когда Грузия, решив, что с Россией все улажено, решила активизировать деятельность таких подразделений, как «Белый легион» и «Лесные братья», которые укомплектовывались штатными сотрудниками грузинского МВД. Причем, не ограничившись выяснением отношений с абхазами, она начала выяснять отношения и с российскими миротворцами. Поворотный пункт — здесь. Именно в 1998 году Россия отвернулась от Грузии, а то, что произошло десять лет спустя, лишь следствие решений, принимавшихся в 1998 — 2008 годах.

Теперь второй момент — политика самой Грузии, которая, на мой взгляд, сделала все, чтобы Южная Осетия и Абхазия не стали частями этого государства. В данной связи вспоминается знаменитая Сорбонская лекция Эрнеста Ренана, посвященная нации, в которой он заявил, что нация есть постоянный плебисцит. Нация — не вечное явление, за нацию надо бороться. Она как минимум должна быть привлекательной. Но какая же привлекательность, если в 1998 году — «малая Гальская» война, в 2001-м — боевики Гелаева, в 2004-м — «малая осетинская» война, ныне почти забытая. Между прочим, тогда все происходило тоже в августе — роковом месяце. Взятие грузинами осетинского села Клеокана, раздача высших грузинских орденов под софиты журналистов и так далее и тому подобное. Так что у всей этой истории как минимум две стороны. Россия, конечно, далеко не безгрешна, и я далек от того, чтобы заниматься адвокатской деятельностью в пользу господ Медведева и Путина. Но главная проблема здесь — это проблема самого грузинского государства, которое так и не переосмыслило политику Гамсахурдиа. Пытаясь преодолеть свои затруднения силой, оно вначале опиралось на Россию и российских миротворцев, а когда это стало неэффективно, призвало на помощь натовцев. В 1998 году министром обороны Грузии впервые стал человек с американским дипломом; а затем последовало заявление Шеварднадзе о том, что Грузия просится в НАТО. Но я, честно говоря, не вижу в таком вступлении особого смысла, поскольку с помощью НАТО главную грузинскую проблему решить нельзя. Ни НАТО, ни Россия не вернут Абхазию и Южную Осетию. И, разумеется, воевать с Россией по этому поводу НАТО никогда не станет.

Что касается других государств СНГ, то им угрожают не чужие прецеденты, а собственные неурядицы. Примерно месяц назад известный украинский эксперт задал мне вопрос: начнет ли Россия нас разваливать, если мы вступим в НАТО? Но, во-первых, так спрашивать некорректно: сначала вступите, потом поглядим. Надо еще пройти их сито, в котором Россия уж точно никакого влияния не имеет. Второй момент: что вы за государство такое, если мы вас можем развалить? Это напоминает логику наших коммунистических маразматиков, которые по-прежнему твердят, что Советский Союз развалили три человека в Вискулях — собрались, мол, и на троих развалили государство. Ничего себе государство, от одной попойки рухнуло!

По-моему, такое невозможно в принципе. Поэтому, говорю я своему собеседнику, спросите лучше президента Ющенко, действительно ли он, как советует ему окружение, намеревается ликвидировать автономию Крыма? Сделайте это — и все, никакой России не потребуется, Украина сама рухнет.

Тут просматривается общая для всех стран СНГ проблема. Ведь все бывшие советские республики — искусственные образования. Они появились на свет не в результате органического развития, но благодаря инженерии товарища Сталина. Например, решил вождь в 1931 году Абхазию сделать частью Грузии — и сделал. Карабахский вопрос он решил таким же образом. Или, скажем, с 1940 по 1956 год существовала Карело-Финская республика; а представьте, дожила бы она до 1991 года, и сейчас на карте мира было бы два финских государства. Я намекаю на то, что лидерам постсоветских образований просто необходимо наполнять реальным содержанием те формальные оболочки, которые достались им в наследство от СССР. Этноцентричный подход — «Грузия для грузин», «Украина для украинцев», «Азербайджан для азербайджанцев», «Россия для русских» — здесь не годится. Требуются другие механизмы. Россию порой упрекают за то, что в 1990-е годы она наделила широчайшими полномочиями Татарстан или Башкирию. Да, лично мне это очень не нравится, но такова была наша цена за сохранение страны в нынешних границах.

Было бы хорошо, если бы это понимали все наши соседи, но таковых, к сожалению, немного. Вот казахстанское руководство, например, не строит «Казахстан для казахов»: Назарбаев никогда не говорит: «мы — казахи», но «мы — казахстанцы». Все официальные рассуждения вдохновляются одним и тем же мотивом: у нас есть казахи, русские, татары, чеченцы, украинцы, но мы строим Казахстанское государство, гражданскую модель нации. Там, где это понимают, конфликты, подобные грузинским, невозможны. Сара Пейлин, например, с трудом отыскивая на карте территорию Украины, недавно рассказывала нам, как мы будем в Крыму воевать. Нет, не будем; потому что задача интеграции Крыма Киевом уже решена. Ведь никто не отменял пока Крымскую автономию — она существует с самого начала украинской государственности. Именно поэтому, кстати, в Крыму 54,6 процента избирателей в 1991 году голосовали за «нэзалежну Украину». Я не говорю про Донбасс, где в Донецкой области 74 процента, а в Луганской области 83,6 процента сделали тогда аналогичный выбор. Тут просто действует другая модель, потому что в преамбуле к украинской конституции написано, что суверенным является украинский народ граждане Украины. И поэтому там не будет того, что в Грузии, как и в Казахстане не будет того, что в Грузии. И дело отнюдь не в российском признании Абхазии и Южной Осетии; проблема, повторяю, не в России, а в самих государствах СНГ. Выдвигаемые ими проекты строительства новых наций слишком часто противоречат реальности.

Наконец, последняя тема, связанная с нашим Северным Кавказом, самая острая, самая актуальная. Насколько вероятно то, что от нас отпадет когда-нибудь Дагестан или, скажем, Ингушетия? Порой звучат весьма эмоциональные заявления на эту тему, как было после недавней трагической гибели Магомеда Евлоева. Но вот что важно иметь в виду, размышляя на эти темы. Прежде всего, в Ингушетии нет сепаратистских структур — таких, какие были в начале 1990-х годов в Чечне. Нынешний проект ингушской оппозиции — сетевой проект, к кавказскому традиционализму никакого отношения не имеющий. Сепаратизм — это идеология и структура, но в Ингушетии сегодня нет ни того, ни другого. Если же говорить вообще об этническом национализме на Кавказе, то сейчас он переживает очевидный спад. И дело здесь не в «сильном» Путине и «слабом» Ельцине. Этнический национализм действительно находился на подъеме в 1990-е годы, когда религиозная идентичность была на втором плане. Советский Союз был атеистическим государством, религию подавлял всячески, а этничность, напротив, поощрял. Более того, именно этническая политика выступала основой, фундаментом национальной политики в советские времена. Заметьте, не права человека, а коллективные права этнических общностей были главными. Социалистические нации представали главными субъектами советского политического процесса. Поэтому, когда рухнула советская идентичность, все бросились в этническое возрождение. После этого и началось все самое интересное.

Во-первых, на Кавказе этничность всегда провоцирует конфликт. Таких конфликтов было много; это не только осетино-ингушский или чеченский конфликт, но и многочисленные латентные конфликты, например попытки разделить Кабардино-Балкарию, имевшие место до 1996 года, а также Карачаево-Черкесию — до 1999 года. Много латентных конфликтов в Дагестане: один Ауховский район чего стоит, целый узел конфликтов: чеченцы, акинцы, аварцы, лакцы, кумыки. Три-четыре латентных конфликта вокруг одной территориальной проблемы.

Во-вторых, многие лидеры этнических движений в начале 1990-х во власть пришли — и приватизировали ее, как и собственность, а народ, от имени которого они выступали, оставили в роли митинговой пехоты. Это, конечно, не укрепило репутацию националистов. Третий момент — это, разумеется, урок Чечни. И значение его не только в том, что Россия ввела туда войска и показала всему Кавказу, что готова ради сохранения своих границ на многое; проблема еще и в отсутствии состоятельности в самой Ичкерии. Это было неэффективное государство, которое не смогло обеспечить ни минимальный социальный уровень, ни минимальный уровень стабильности, ни карьерные возможности для тех людей, которые поддерживали этот «проект». Про безопасность для соседей я вообще не говорю: у них даже с ингушами были серьезные проблемы, не говоря уже о Дагестане или Ставропольском крае. Поэтому многие представители этнических движений начали говорить так: да, Москва, может, и зло, но меньшее в сравнении с Чеченской республикой Ичкерия.

Наконец, о последней причине современного спада этнического национализма. Она связана с эволюцией ислама. За постсоветские годы на Кавказе появились люди, которые узнали, что такое реальный ислам. Не по картинкам, не по рассказам мулл, которым зарплату платила советская власть, а из личного опыта — посетив исламские учебные заведения за рубежом. Ислам есть глобальная религия, которая в тех или иных региональных условиях испытывает определенные трансформации. В данном случае речь идет о конфликте между региональной версией ислама и его «оригинальной», «аутентичной» версией. Это объективные обстоятельства, не зависящие ни от Зязикова, ни от Путина. Все это способствовало тому, что дискурс национализма стал уступать с конца 1990-х годов дискурсу радикального ислама, который вышел на первый план. Почему? Потому, что, во-первых, он был межэтническим. Далее, ему удалось взять на вооружение лозунги социальной справедливости, поскольку на этом поле после коммунистов никто не играл. Неэффективное и приватизированное государство вызывало естественное отторжение у населения, и поскольку никакой альтернативы не просматривалось, люди стали искать альтернативу в исламском порядке. Наконец, ислам многим представлялся как третий путь. Провалился коммунизм, провалилась демократия — давайте поищем третий путь в исламе. Сегодня радикальные исламисты не ставят перед собой территориальных задач. Более того, само это движение настолько разнородно, что там можно найти людей, которых вполне способны, несмотря на их исламистскую риторику, нормально интегрироваться и считаться нормальными гражданами Российской Федерации. Да, они хотят расширения религиозной свободы, но ведь это не сепаратизм.

Конечно, пойдя на признание Абхазии и Южной Осетии, Москва рискнула очень серьезно. Но поймите правильно: признание было сделано в определенных исторических условиях, и этот исторический контекст нельзя игнорировать. Мы рассуждаем об этом решении абстрактно, а надо бы с позиции историзма на эти вещи смотреть. Много лет Москва отметала все референдумы, которые состоялись в Абхазии и Южной Осетии, все обращения, которые там принимались. Почему? Потому что пока существовал status quo, даже порой нарушаемый, оставалась какая-то надежда решить вопрос мирным путем. Но как только status quo в 2008 году рухнул окончательно, а старые соглашения перестали работать, встал вопрос о сохранении российского присутствия, российского влияния в этих точках. Ибо их сдача привела бы к серьезным конфликтам на всем Северном Кавказе. Когда нам говорят, что признание спровоцирует волну сепаратизма, я могу поставить вопрос по-другому: отказ от поддержки, даже без формального признания Абхазии и Южной Осетии, мог бы создать опасную ситуацию на нашем Северном Кавказе. Осетино-грузинский конфликт очень тесно связан с осетино-ингушским конфликтом. А ситуация в Абхазии связана с положением в адыгоязычных субъектах России. Ведь у нас в Кабардино-Балкарии и в Краснодарском крае проживают шапсуги. Даже представить страшно, что произойдет, если Россия просто сдаст эти позиции. Другой вопрос, что между сдачей и признанием есть все же определенная дистанция. Можно было не сдавать, но и не признавать формально и юридически. Хотя, еще раз повторюсь, сегодня такова политическая реальность, с которой остается только считаться.

Андрей Захаровредактор журнала «Неприкосновенный запас: дебаты о политике и культуре»

С тем, что было высказано Сергеем Маркедоновым, я готов согласиться процентов на девяносто. Но есть десять процентов, с которыми, на мой взгляд, категорически согласиться нельзя. Попытаюсь систематизировать по пунктам. Во-первых, я надеялся, что от признанного эксперта в кавказских делах удастся все-таки услышать, какие конкретно плюсы Россия приобрела в связи с признанием двух отпавших от Грузии фрагментов ее территории. Но я не услышал, к сожалению, внятных аргументов на этот счет. Вместе этого прозвучали идеи, которые, по меньшей мере, спорны. Самое фундаментальное сомнение вызывает базовый тезис: «Это политическая реальность, и поэтому спорить с новым положением вещей не стоит». Если вдуматься, это опасная по своим последствиям формула, ибо с ее помощью можно оправдать все что угодно. Гитлер, например, широко ею пользовался, раз за разом нарушая перед Второй мировой войной Версальские соглашения. И всякий раз, желая избежать лобового столкновения с агрессором, демократические страны Европы говорили себе: «Что ж, такова новая реальность — мы не будем с ней спорить». Иными словами, маркировка того или иного явления этикеткой «политическая реальность» отнюдь не означает, что о нем нельзя размышлять.

Не спорю, в августе 2008 года мы попытались действовать сами, ни на кого не оглядываясь, — мой уважаемый оппонент прав в этом. Но, принимая аргумент, хочется видеть его последствия. Я хочу доказательств того, что мне, как гражданину государства, этот акт признания принес пользу. Увы, минусы, по-моему, более очевидны и более ощутимы. Давайте воспользуемся советом Сергея Маркедонова и попытаемся вписать новую ситуацию в исторический контекст. Так вот, в настоящее время этот контекст определяется всемирной экономической неразберихой. Зададимся элементарным вопросом: признав независимость двух чужих территорий, мы помогли себе в том глубочайшем экономическом кризисе, в который на глазах погружается Россия? Или мы усугубили его тяготы? На мой взгляд, ответ очевиден.

Впрочем, поразмышляю еще немного о пользе «самостоятельного действия» В политике. В своих мемуарах президент Клинтон пытается разобраться в вопросе, почему он так поступил со знаменитой теперь на весь мир девушкой Моникой Левински. Ситуация была достаточно тривиальной: можно было поступить так, а можно — иначе. Но что говорит американский политик? Не ручаюсь за дословность, но что-то вроде следующего: «Я мог это сделать — и поэтому я это сделал». Последствия сделанного им тогда выбора, однако, показали: не все то, что мы можем делать, мы должны делать. В мире политики эта максима действует так же твердо, как и в сфере обыденной морали. Безусловно, российская армия без особого напряжения могла победить противостоящие ей грузинские войска. Но вот стоило ли связываться?

В этой истории, кстати, часто повторяется одна и та же подмена. Одна сторона проблемы — это безобразная политика грузинского руководства по отношению к национальным меньшинствам на собственной территории. Мой оппонент вообще видит в этом суть: корень зла, с его точки зрения, в самом грузинском государстве. Но вот для меня это отнюдь не главная проблема; по большому счету, мне абсолютно все равно, каково грузинское государство, потому что я являюсь гражданином государства российского. А вообще все эти разговоры о дефектах и немощи грузинской государственности преследуют, по-моему, лишь одну цель: они уводят нас в дебри рассуждений о том, адекватно или не совсем адекватно Россия применила силу. По-моему, этот аспект темы не особенно интересен. Давайте лучше, уж если на то пошло, как и было рекомендовано, попытаемся вписать это темное дело в исторический контекст. Может быть, Россия не могла предотвратить это кровопролитие? У нас не было действенных политических рычагов для решения этой задачи? Или мы не знали, что там готовится? Если бы не человеческие жизни, я сказал бы, что это просто смешно. Не заканчиваю свою мысль: она, как представляется, вполне понятна.

В чем же тогда дело? Не исключено, что сработала логика Клинтона: разница в потенциалах двух армий была такой, что исход лобового столкновения был предрешен заранее. И в этой связи не могу не вспомнить Василия Ключевского, моего любимого историка, который, описывая одну из блистательных побед российского флота над турками, с чувством восклицает: слава Богу, хоть нашелся во всей Европе флот, который оказался хуже русского! (Мы, кстати, и сегодня расцениваем ту баталию как победу великую.) Иными словами, очень важно умело выбрать противника: тогда победа покажется особенно приятной. Хотя, повторюсь: все эти аспекты в данном случае не должны нас интересовать, потому что независимость Абхазии и Южной Осетии — это не военный вопрос.

Поскольку Сергей Маркедонов ничего не сказал о приобретениях России в результате недавней «пятидневной войны», мне придется гипотетически выстроить их самому. По всей видимости, следует предположить, что Россия каким-то образом упрочила свое положение в мире. Хорошо, допустим, это так. Но какую цену мы за это платим? Она очевидна: это обострение ставшего при Путине хроническим противостояния с ведущими игроками мировой политики. Поставим следующий вопрос: а доступна ли нам роскошь конфронтации со всем миром? У России сегодня — три с небольшим процента общемирового ВВП. Согласитесь, цифра вполне обязывающая. Нет, я отнюдь не возражаю, у нас должна быть собственная, суверенная международная линия — но давайте же, в конце концов, соизмерять ее со своими возможностями! Ведь мир сейчас входит в интересную эпоху, ХХI век станет конфликтным, не случайно известный американский социолог Даниел Белл называет нынешнюю эпоху «эпохой разобщенности». Эта разобщенность будет определяться наличием нескольких центров силы, причем, по моему мнению, мы на такой статус претендовать едва ли сможем, несмотря на всю нефть и весь газ. Между тем международный порядок, сложившийся после 1945 года, ныне подвергается атакам с самых разных сторон, причем с одинаковым рвением эту сбалансированную систему подтачивают как недоброжелатели российские, так и сама Российская Федерация — в частности, решениями типа тех, которые недавно были приняты по Абхазии и Южной Осетии. Это означает, что понятие государственного суверенитета в мире девальвируется. Но попрание принципа суверенности крайне опасно, ибо мы почему-то считаем себя гарантированными от подобных неприятностей, но это, по меньшей мере, смелое предположение. Хотелось бы, чтобы наше начальство более четко представляло последствия собственных действий — но пока этого явно нет.

Почему я вспомнил о разобщенности? Убежден, что, имея под боком такого контрагента, как Китай, Россия обязательно должна подходить к такому соседству в высшей степени серьезно. И нам, рано или поздно, придется выбирать, кого мы будем поддерживать в грядущем мировом противоборстве — не обязательно, кстати, «горячем» — всей нашей мощью, всеми нашими тремя процентами общемирового ВВП. Вариантов выбора не так много. Но если мы и впредь собираемся действовать как вчера на Кавказе, то список наших друзей можно считать определившимся уже сегодня. Лично я весьма ценю венесуэльского друга и товарища, я очень люблю великого корейского руководителя, к иранскому президенту у меня определенное чувство — но мне хотелось бы, чтобы мы не ограничивали диапазон своей дружбы только этими персонажами. Таково мое настроение, если хотите, как гражданина. Я ощущаю себя в первую очередь европейцем, и мне хотелось бы, чтобы мы определились наконец с ценностями, которые собираемся реализовать в своей внешнеполитической жизни. Решение по Абхазии и Южной Осетии вбило достаточно серьезный клин во взаимоотношения России с Европейским союзом. Между тем нам с европейцами надо бы дружить: мы ведь все-таки являемся европейским государством. И, пожалуйста, не говорите мне ничего о евразийской сущности России, слышать это не могу и с удовольствием поясню, почему. Прежде всего потому, что с помощью этой замечательной формулы оправдывается совершенно искаженная, противоестественная, безнадежно устаревшая система политического правления.

Ибо, как только вы соглашаетесь на «евразийство», вам обязательно в нагрузку дадут царя-батюшку, в каком обличье и под какой этикеткой — неважно, поскольку особый путь это еще и «особая», «самобытная» «суверенная» система управления обществом. Как мне представляется, в современном мире всякий особый путь — это путь на задворки. Мало того, что мы и без того отстали сильно, если не навсегда, мало того, что мы за последние десять лет так и не предприняли необходимых шагов по реформированию общества, так ведь мы еще продолжаем упорствовать в своей «особости» и настаивать на ней! Мне кажется, мы просто загоняем себя в ловушку. По-детски воспринимаемая «самостоятельность» хороша не ради самой себя, а когда она способна приносить обществу ощутимые выгоды. А где они, эти выгоды?

Понимаю, что, говоря все это, достаточно серьезно рискую, потому что всегда найдутся люди, которые справедливо укажут мне на ужасы войны в Цхинвали и на то, что там погибали невинные. Я знаю об этом; и мое возмущение позволяет мне ответить своему гипотетическому оппоненту заранее. Действия президента Саакашвили в этой ситуации были, разумеется, неприемлемыми: политики ХХI века не должны так работать. Но констатация данного факта, какой бы справедливой она ни была, представляет совершенно иную тему. Это другой вопрос. Господь будет разбираться с этим политическим руководителем и с теми, кто исполнял подобного рода решения, так бывает всегда, рано или поздно. Но, повторяю, в данном случае меня интересует не эта наиважнейшая сторона проблемы, а те конкретные и осязаемые выгоды (или потери), которыми обернулись для России итоги «пятидневной войны».

Подведу краткий итог.

Первое: хотелось бы, чтобы мы обсуждали реальные выгоды России в этой связи. Тезис, согласно которому впервые за многие годы мы поступили самостоятельно, и уже само это нас оправдывает, напоминает разговоры о том, что страна, у которой большое население и большая территория, имеет право ощущать себя великой державой и вести себя соответствующим образом. Но этого недостаточно.

Второе: трудно согласиться с тем, что если имеет место некая политическая реальность, то с нею невозможно спорить. Мы никогда не станем активными творцами политики, если будем себя вести таким образом.

Третье: тезис о том, что если мы можем что-то сделать — а признать независимость мятежных территорий Грузии мы вполне могли, — то обязательно надо реализовать этот потенциал, не выдерживает критики.

Четвертое: история с признанием — следствие проблем не только грузинского, но и российского государства. Именно поэтому мы так и не услышали внятных тезисов в защиту политической реальности, в которой внезапно оказались в августе 2008 года. И это претензия не к Сергею Маркедонову; это претензия ко всем тем, кто говорит, что Россия приняла единственно возможное решение и уже поэтому оно является глубоко верным. На этом я передаю слово своему уважаемому оппоненту.

Сергей Маркедонов:

Мне, честно говоря, не понятно, зачем мы пытаемся с помощью рыночных категорий измерить решения по Абхазии и Южной Осетии. Пора понять, что есть определенные категории, которые рыночной цены не имеют. Скажите, когда Турция признавала Турецкую Республику Северного Кипра, какие дивиденды она получила? Разрушенный остров и разрушенную экономику. А когда Европа признавала Косово, что приобретала она? И там я особой выгоды не вижу, как не вижу выгоды и от многих других вещей, которые тем не менее делаются. Нельзя же все измерять экономикой! А то получится, что и в 1941 году было бы лучше сдаться.

Теперь по поводу России и Евросоюза, о том, что мы должны себя чувствовать европейцами. Должен сказать, что я вполне чувствую себя европейцем. Вопрос, однако, в том, готовы ли сами европейцы считать Россию европейской страной. Готовы ли они выстраивать равноправное партнерство или хотят только учить нас жить? Если мы занимаемся серьезными проблемами, давайте обсуждать их в политическом ключе, исходя из того, что у каждой страны есть собственные, жизненно важные интересы. И тогда Real Politik извольте на стол класть и не кривить нос, ведь это реальность. А вот если мы обсуждаем правозащитные темы, давайте тогда уберем все национальные интересы, и будем говорить просто о человеке. Но смешивать два этих дискурса нельзя!

Теперь несколько слов о нерушимости суверенитета. Взгляните на балканский конфликт. В 1991 году от Югославии отделяются Хорватия и Словения: право сецессии торжествует, а принцип территориальной целостности отброшен. 1995 год, Дейтонские соглашения: да здравствует территориальная целостность Боснии и Герцеговины! Там же, кстати, фиксируется, что никакого раздела Косово не будет. А потом ситуация меняется. Это игра, в которую играют все. И не надо говорить о международном праве: сегодня нет международного права, умерло оно, трагически и в конвульсиях. С 1989 года, с объединения Германии, с распада Советского Союза и Югославии оно стало умирать. Последний гвоздь в этот гроб был забит в Южной Осетии. Забивали все — и мы, и американцы. А теперь его просто нет, нет легитимной системы, разделяемой всеми.

И последний пункт, самый важный. Андрей Захаров спрашивает: что же все-таки приобрела Россия и что она потеряла? В денежном эквиваленте ничего. Больше скажу: приобрела новые проблемы. Потому что гарантии безопасности в Абхазии и Южной Осетии надо будет обеспечивать, нужно будет найти оптимум вмешательства и невмешательства, чтобы не получилось потом, как в Восточной Европе: в 1945 кидали цветы, а в 1968 бутылки с зажигательной смесью. Итак, что же приобрела Россия? Она показала свою силу — прежде всего Северному Кавказу. Показать слабость в этом регионе — значит признать собственную политическую смерть. Не может теперь Россия сказать: «Мы передумали — извините!» На Северном Кавказе тогда восторжествует нестабильность, а ведь ни одна внешнеполитическая проблема России не имеет такой привязки к внутренней безопасности, как Южный Кавказ. Ни Прибалтика, ни Украина, никакой другой регион так не влияет на нашу внутреннюю безопасность, как этот.

Теперь последний тезис — насчет Европы. Скажите, когда Николя Саркози приехал и подписал шесть пунктов, в которых значилось обсуждение международного статуса Абхазии и Южной Осетии — не означало ли это косвенного признания Абхазии и Южной Осетии? Притом не каким-то европейским заштатным политиком, а президентом страны, которая председательствует в Европейском союзе. А когда Саркози, выступая в Европейском парламенте, заявляет, что Россия вела себя непропорционально, но ей было на что реагировать? А когда Ангела Меркель использует термин core Georgia, имея в виду корневую Грузию, не означает ли это, что есть еще и некорневая Грузия? В Косово, напомню, тоже начиналось с малого. Поэтому упирать на то, что у нас всего три процента общемирового ВВП, как это делает мой уважаемый оппонент, не стоит; давайте еще к этим процентам добавим членство в ядерном клубе, значительный пакет политических акций в Афганистане, влияние в Иране, вклад в борьбу с глобальным терроризмом и так далее. Вот вам хороший довесок к трем процентам. Поэтому считаться будут, и Европа будет считаться с реальностями, я в этом убежден, потому что для нее гораздо важнее сотрудничество с большой и мощной Россией, чем с маленькой Грузией, которая за чужой счет пытается решать собственные проблемы.

Андрей Захаров:

Напоследок — тоже несколько методологических наблюдений, совсем кратких. Во-первых, я согласен с диагнозом моего уважаемого оппонента: международное право если еще и не умерло, то вот-вот умрет. Но главный вопрос для меня в том, как на это реагировать. Можно ему, международному праву, помочь — вбить в крышку последний гвоздь. А можно занять другую позицию: пытаться всеми силами держаться за его остатки, ибо международное право знаменует остатки цивилизованности во взаимоотношениях между государствами. Сергей Маркедонов говорит о том, что нельзя смешивать между собой дипломатию и гуманитарные вопросы. Я боюсь, что это предложение просто нереализуемо. Конец XX века явил факты чудовищного геноцида в целом ряде государств, и когда международное сообщество пыталось воздерживаться от вмешательства, дело неизменно кончалось большой кровью. Поэтому смешивать придется. Если где-то в массовом порядке попираются права человека, международное вмешательство следует признать не только оправданным, но и необходимым. А без этого просто беда.

И еще одно замечание. Мне думается, что наш правящий класс немножко отравился Америкой. Мы постоянно смотрим на нее: это наше второе я, своеобразное alter ego. Оно, с одной стороны, нам категорически не нравится; но, с другой стороны, очень хотелось бы походить на него. России очень хочется чувствовать себя Америкой: быть такой же сильной, такой же безнаказанной, такой же свободной в своих поступках. И мы в последнее время часто пытаемся это делать, забывая о том, что для того, чтобы быть Америкой, одного желания недостаточно. Я убежден категорически, что бремя великой державы для России сегодня непомерно, несмотря на ядерный клуб и иранского президента в числе наших друзей. Если мы взвалим его на себя, то обязательно надорвемся. Но что же взамен? Ответ очевиден. Нужна всесторонняя модернизация страны, начиная с экономики и заканчивая властной системой. Мы должны стать, наконец, обществом, которое превращается из современного в постсовременное. Если мы не сумеем совершить такой переход — а он возможен только в том случае, если мы станем более чуткими к опыту, который наработан другими, — то отстанем навсегда, и будем уныло брести по своему «третьему пути» С вполне предсказуемым грустным результатом в конце.

Том Фридман. Без названия. 1985.Маурицио Каттелан. Без названия 1998.