Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Итоги президентства В.В. Путина

Семинар

Концепция

Дискуссия

Точка зрения

Жизнь в профессии

Идеи и понятия

Наш анонс

Nota bene

№ 1 (44) 2008

«Я не согласен…»

Леонид Смирнягин, доктор географических наук, профессор Московского государственного университета им.М.В. Ломоносова

Прочитав эссе Андрея Захарова, я почувствовал себя в ситуации почти забавной: полностью разделяя общий пафос автора, я не согласен почти с каждым его частным тезисом. Я разделяю его отвращение к институту «отца народа», полагаю, как и он, что расцвет такого института опасен для каждого народа как временная слепота или помешательство. Однако его аргументы вызывают возражения, а то и раздражение.

Главное, что раздражает, — это то, что А. Захаров чрезмерно упрощает тему. Для него национальный лидер — это только самодержец, а вернее — диктатор, тиран. Это странно. Спектр известных истории национальных лидеров гораздо богаче. Сплошь и рядом политик становится национальным лидером в условиях демократических и не проявляет никаких потенций диктатора. Взять хоть Ганди, хоть Гавела, хоть Линкольна. Другое дело, что практически все диктаторы старались выдать себя за национального лидера, это было им важно чисто инструментально, но, как говорится, всякая селедка — рыба, но не всякая рыба — селедка: всякий диктатор «косит» под отца народа, но не каждый национальный лидер — диктатор. Словом, А. Захаров толкует в основном о деспотии, притом скорее в ее античных, почти легендарных формах, которые давно уже просто немыслимы в современном мире — они не работают и выглядят каким-то анекдотом.

Ключевой тезис А. Захарова, постоянно возникающий в его тексте, таков: национальный лидер не связан политическими ограничениями. Это не так. Даже самодержец ограничен принятыми им самим законами, не говоря уже о том, что он постоянно вынужден принимать в расчет интересы собственного окружения, будь то класс или клика. История России плодоносит примерами таких ограничений. Неудивительно, что вся механика власти НЛ описана в таких мрачных красках, что остается только даваться диву, как это подобная конструкция могла существовать на протяжении тысяч лет — а ведь она и вправду господствовала на протяжении почти всей истории человечества, воплощаясь в царях, королях, императорах, султанах и прочих магараджах. Такая «забывчивость» возможна лишь в том случае, если оставить без внимания (как это и делает А. Захаров) едва ли не главное обстоятельство: в какой мере национальный лидер как институт власти соответствует состоянию самого общества.

Об обществе как самостоятельном акторе у А. Захарова вообще речи нет, а зря. Взамен чрезмерных проклятий в адрес национального лидера ему стоило бы порассуждать о том, как сам народ порождает отца своего, как в нем вызревает странная нужда в сервилизме, под которую он готов обожать почти любого, кто в данный момент взгромоздится на престол. В наши дни это случается сплошь и рядом, особенно после крупных общественных потрясений, когда народ вдруг чувствует усталость от перемен и хочет забыть о политике ради бытовых нужд. Вот это и есть главная объективная основа для культа отца народа, а не злокозненные происки самого претендента в отцы. У Алексиса де Токвиля есть насчет этого такая сентенция: свобода обременительна, она нуждается в повседневном культивировании, народы порой устают от такого труда и впадают в политическую апатию, предоставляя властям делать что угодно, и опоминаются только уже впав в полное ничтожество.

Институт НЛ настолько не нравится А. Захарову, что для его обличения он готов привлекать аргументы даже взаимоисключающие. У него национальный лидер одновременно поднимает волну национализма и мечтает об империи. Между тем классическая империя находится с национализмом в весьма сложных отношениях, потому что она претендует на объединение разноплеменных образований. Россияне — нация имперская в недалеком прошлом, а нынешний всплеск национализма как раз и говорит о постепенной утрате ими данного качества, то есть о деградации, о неуклонном падении ранга до нации регионального значения.

Походя наш автор задевает некоторые фундаментальные вопросы — слишком фундаментальные, чтобы полемизировать с точкой зрения А. Захарова в этом небольшом формате. Таковы, например, его утверждения, будто русские так и не стали нацией в полном смысле слова, или что Россия — многонациональное государство (кстати, если 15 процентов нерусских дают для этого основания, то в мире, поди, и не сыскать хотя бы дюжины мононациональных государств).

Своеобразным юмором отдает заключительная фраза эссе А. Захарова: мол, его текст — это обобщение повадок национальных лидеров других стран. Если это не юмор, то чистое жеманство, потому что по тексту рассыпано немало намеков на «великого И ужасного» — и про подводную лодку, и про пару процентов от военного бюджета главного недоброжелателя (кстати, все-таки десяток, а не пара). Ясно, что речь идет о современной России и о Владимире Путине. Между тем как раз восемь лет правления В. Путина дали нам пример очень своеобразного национального лидера, мало похожего на образ, рисуемый А. Захаровым. В. Путин оказался на редкость не амбициозным политиком, власть сама по себе его не очень-то пленяла: в отличие от Б. Ельцина (который с удовольствием брался решать самые мелкие вопросы — лишь бы его спросили) В. Путин чурался текучки. Поэтому его правление отличали, среди прочего, слабый контроль над своей администрацией и командой в целом, позиция невмешательства президента в текущие дела, разгул «серых кардиналов». В недрах Государственной думы даже вызрело такое присловье: что значит «Кремль решил, Кремль требует, Кремль велел»? У Кремля много башен: есть Спасская (президент), есть Никольская (премьер), есть Спасо-Еленинская, где при Грозном Пыточный приказ был (ФСБ), а есть еще много других, в том числе безымянные — и каждая гнет свою линию ...

В этом свете было бы нелепо приписывать В. Путину замашки тирана и деспота только потому, что он был как бы национальным лидером. Конечно, кое-что в его правлении давало основания для таких подозрений — например, избирательное применение прокурорских санкций против неугодных бизнесменов, отмена губернаторских выборов по вздорному поводу «борьбы с терроризмом». Подобные меры выглядели строительством властной вертикали, но на самом деле она так и не сложилась. Главные причины путинского реформирования политических институтов, на мой взгляд, вовсе не его диктаторские (якобы) интенции, а специфика мышления силовиков: них гражданский строй государства и федерализм, в частности, кажутся конструкцией чрезмерно сложной для понимания по сравнению с той властной вертикалью, которая так уместна в силовых ведомствах, и они стараются упростить конструкцию до такого уровня, когда они начнут ее понимать, а поскольку у возможностей для понимания есть некие физиологические пределы, то это упрощение заходит порою весьма далеко, выхолащивая суть политических институтов до неузнаваемости.

Возможно, я слишком серьезно воспринял текст А. Захарова. Ведь видно же по вальяжности стиля и нарочитой небрежности, что это именно эссе, но не в духе монтеневских «Опытов», а в духе современном, где эссе отличается от исследования прежде всего необязательностью утверждений и даже безответственным упрощенчеством — этакая проба пера, шутка гения, заметки на полях. Все это больше напоминает живую речь. Поэтому если я не угадал с жанром своих реплик, то прошу прощения. Более уместным был бы жанр стеба, но из почтения к автору я на него не решился.

Ментейм Буунма. Дом надежды. 1997