Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

XXI век: вызовы и угрозы

Дух законов

Наш анонс

Дискуссия

Свобода и культура

Личный опыт

Идеи и понятия

Горизонты понимания

Nota bene

№ 33 (2) 2005

Из писем А.П.Чехова


В апреле 1890 года Антон Павлович Чехов (1860–1904) предпринял поездку на остров Сахалин. По словам его брата Михаила, эта поездка была им задумана совершенно случайно. «Собрался Антон Пч на Дальний Восток както вдруг, неожиданно, так что в первое время трудно было понять, серьезно ли он говорит об этом или шутит. В то время… младший брат кончал курс юридического факультета в Московском университете и учил лекции по уголовному праву, судопроизводству и тюрьмоведению. Эти лекции заинтересовали писателя, он прочитал их и вдруг засуматошился, засбирался. Начались подготовительные работы к поездке. Ему не хотелось ехать на Сахалин с пустыми руками, и он стал собирать материалы. Сестра и знакомые барышни делали для него выписки в Румянцевской библиотеке, он доставал откудато редкие фолианты о Сахалине. Работа кипела. Но его озабочивало то, что его, как писателя, после разоблачений из вестного Кеннана* не пустят на каторгу или же покажут ему не все, а только то, что можно показать, и он отправился в январе 1890 г. в Петербург хлопотать о том, что бы ему дан был свободный пропуск повсюду. С другой стороны, его беспокоило то, что его поездке могут придать официозный характер. Обращение к стоявшему тогда во главе Главного тюремного управления Н.М. ГалкинуВраскому не принесло никакой пользы, и без всяких рекомендаций, а только с корреспондентским бланком в кармане, он двинулся, наконец, на Дальний Восток».

(Письма А.П. Чехова. Под ред. М.П. Чеховой. Том III (1890–1891). Изд. второе. — Книгоиздательство писателей в Москве, 1915. — С.III.)  Ниже публикуются — по указанному тому — выдержки из писем А.П. Чехова родственникам и друзьям накануне и во время поездки на Сахалин.

М.П. Чехову*, 28 января 1890 г.
Миша, <…> Маршрут: река Кама, Пермь, Тюмень, Томск, Иркутск, Амур, Сахалин, Япония, Китай, Коломбо, Порт-Саид, Константинополь и Одесса. Буду и в Маниле. Выеду из Москвы в начале апреля.

А.С. Суворину*, февраль
Деньденьской я читаю и пишу, читаю и пишу. Чем больше читаю, тем сильнее мое убеждение, что в два месяца я не успею сделать и четверти того, что задумал… Работа разнообразная, но нудная. Приходится быть и геологом, и метеорологом, и этнографом, а к этому я не привык и мне скучно. Читать буду о Сахалине до марта, пока есть деньги, а потом сяду за рассказы.

Н.М. Линтваревой*, 5 марта
Этим летом у Вас не буду, так как в апреле по своим надобностям уезжаю на остров Сахалин, откуда вернусь в декабре. Туда еду через Сибирь (11 тысяч верст), а оттуда морем. Миша, кажется, писал Вам, что меня будто ктото командирует туда, но это вздор. Я сам себя командирую, на собственный счет.(Курс.ред.) На Сахалине много медведей и беглых, так что в случае если мною пообедают господа звери или зарежет какой-нибудь бродяга, то прошу не поминать лихом.

А.С. Суворину, 9 марта
Насчет Сахалина ошибаемся мы оба… Еду я совершенно уверенный, что моя поездка не даст ценного вклада ни в литературу, ни в науку: не хватит на это знаний, ни времени, ни претензий. Нет у меня планов ни гумбольдских, ни даже кенановских. Я хочу написать хоть 100200 страниц и этим немножко заплатить своей медицине, перед которой я, как Вам известно, свинья. Быть может, я не сумею ничего написать, но всетаки поездка не теряет для меня своего аромата: читая, глядя по сторонам и слушая, я многое узнаю и выучу. Я еще не ездил, но благодаря тем книжкам, которые прочел теперь по необходимости, я узнал многое такое, что следует знать всякому под страхом 40 плетей… Вы пишете, что Сахалин никому не нужен и ни для кого не интересен. Будто бы это верно? Сахалин может быть ненужным и неинтересным только для того общества, которое не ссылает на него тысячи людей и не тратит на него миллионов… Из книг, которые я прочел и читаю, видно, что мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, заражали сифилисом, развращали, размножали преступников и все это сваливали на тюремных красноносых смотрителей. Теперь вся образованная Европа знает, что виноваты не смотрители, а все мы, но нам до этого дела нет, это не интересно. Прославленные шестидесятые годы не сде лали ничегодля больных и заключенных, нарушив таким образом самую главную заповедь христианской цивилизации. В наше время для больных делается кое-что, для заключенных же ничего; тюрьмоведение совершенно не интересует наших юристов. Нет, уверяю Вас, Сахалин нужен и интересен…

Ему же, 22 марта
Только ту молодость можно признать здоровою, которая не мирится со старыми порядками и глупо или умно борется с ними — так хочет природа и на этом зиждется прогресс, а А.А. (сын Суворина. — Прим. ред.) вяло и лениво протестует, скоро понижает голос, скоро соглашается, и в общем получается такое впечатление, как будто он совсем не заинтересован в борьбе, т.е. участвует в петушином бою как зритель, не имея собственного петуха. А своего петуха иметь надо, иначе неинтересно жить.

Ему же, 11 апреля
Еду я 18го апреля.

Ему же, 15 апреля
Купил себе полушубок, офицерское непромокаемое пальто из кожи, большие сапоги и большой ножик для резания колбасы и охоты на тигров. Вооружен с головы до ног.

М.П. Чеховой*, 24 апреля (с парохода)
Друзья мои тунгусы! Кама прескучнейшая река… Берега голые, деревья голые, земля бурая, тянутся полосы снега, а ветер такой, что сам черт не сумеет дуть так резко и противно. Когда дует холодный ветер и рябит воду, имеющую теперь после половодья цвет кофейных помоев, то становится и холодно, и скучно, и жутко; звуки береговых гармоник кажутся унылыми, фигуры в рваных тулупах, стоящие неподвижно на встречных баржах, представляются застывшими от горя, которому нет конца. Камские города серы; кажется, в них жители занимаются приготовлением облаков, скуки, мокрых заборов и уличной грязи — единственное занятие. На пристанях толпится интеллигенция, для которой приход парохода — событие.

М.В. Кисилевой*, 7 мая, берег Иртыша
Еду по сибирскому тракту на вольных. Проехал уже 715 верст. Обратился в ве ликомученика с головы до пяток… Надо заметить, что в Сибири весны еще нет: земля бурая, деревья голые и куда ни взглянешь, всюду белеют полосы снега; день и ночь еду в полушубке и в валенках. Нус, подул с утра ветер. Тяжелые свинцовые облака, бурая земля, грязь, дождь, ветер… Бррр! Еду, еду… Без конца еду, а погода не унимается, Перед вечером на станции мне говорят, что ехать дальше нельзя, так как все залило, мосты разнесло и проч.

М.П.Чеховой, 14 мая, в 45 верстах от Томска
Холодно ехать… На мне полушубок. Телу ничего, хорошо, но ногам зябко. Кутаю их в кожаное пальто — не помогает. На мне двое брюк. Нус, едешь едешь…Мелькают верстовые столбы, лужи, березнячки. Вот перегнали переселенцев, потом этап. Встретили бродяг с котелками на спинах; эти господа прогулива ются по всему сибирскому тракту… Вообще в разбойничьем отношении езда здесь совершенно безопасна. От Тюмени до Томска ни почтовые, ни вольные ямщики не помнят, чтобы у проезжающего украли чтонибудь; когда идешь на станцию, вещи оставляешь на дворе; на вопрос, не украдут ли, отвечают улыбкой… Вообще народ здесь хороший, добрый и с прекрасными традициями. Комнаты у них убраны просто, но чисто, с претензией на роскошь; постели мягкие, все пуховики и большие подушки, полы выкрашены или устланы само делковыми холщовыми коврами. Это объясняется, конечно, зажиточностью, тем, что семья имеет надел из 16 десятин чернозема и что на этом черноземе растет хорошая пшеница… Но не все можно объяснить зажиточностью и сытостью, нужно уделить кое-что и манере жить. Когда ночью входишь в комнату, в которой спят, то нос не чувствует ни спирали, ни русского духа. Правда, одна старуха, подавая мне чайную ложку, вытерла ее о задницу, но зато вас не посадят пить чай без скатерти, при вас не отрыгивают, не ищут в голове; ког
да подают воду или молоко, не держат пальцы в стакане, посуда чистая, квас прозрачен, как пиво, — вообще чистоплотность, о которой наши хохлы могут только мечтать, а ведь хохлы куда чистоплотнее кацапов! Хлеб пекут здесь превкуснейший; я в первые дни объедался им. Вкусны и пироги, и блины, и оладьи, и калачи, напоминающие хохлацкие ноздреватые бублики. Блины тонки… Зато все остальное не по европейскому желудку…

Томск 16 мая
…Пьешь чай и разговариваешь с бабами, которые здесь толковы, чадолюбивы, сердобольны, трудолюбивы и свободнее, чем в Европе; мужья не бранят и не бьют их, потому что они так же высоки, и сильны, и умны, как их повелители; они, когда мужей нет дома, ямщикуют, любят каламбурить. Детей не держат в строгости… Дифтерита нет. Царит здесь черная оспа, но странно, она здесь не так заразительна, как в других местах: двоетрое заболеют, умрут, и конец эпидемии. Больниц и врачей нет. Лечат фельдшера. Кровопускание и кровососные банки в грандиозных, зверских размерах. Я по дороге осматривал одного еврея,больного раком печени. Еврей истощен, еле дышит, но это не помешало фельдшеру поставить ему 12 кровососных банок. Кстати, об евреях. Здесь они пашут, ямщикуют, держат перевозы, торгуют и называются крестьянами, потому что они, в самом деле, и de jure и de facto крестьяне. Пользуются они всеобщим уважением и, по словам заседателя, нередко их выбирают в старосты… Кстати ужо поляках. Попадаются ссыльные, присланные сюда из Польши в 1864 г. Хорошие, гостеприимные и деликатнейшие люди. Одни живут очень богато, другие очень бедно и служат писарями на станциях. Первые после амнистии уезжали к себе на родину, но скоро вернулись назад в Сибирь — здесь богаче, вторые мечтают о родине… Быть может, и про татар написать Вам? Извольте. Их здесь немного. Люди хорошие. В Казанской губ. о них хорошо говорят даже священники, а в Сибири они «лучше русских» — так сказал мне заседатель при русских, которые подтвердили это молчанием. Боже мой, как богата Россия хорошими людьми! Если бы не холод, отнимающий у Сибири лето, и если бы не чиновники, развращающие крестьян и ссыльных, то Сибирь была бы богатейшей и счастливейшей землей.

А.Н. Плещееву*, 5 июня, Иркутск
Нус, о чем Вам написать? Все так длинно и широко, что не знаешь, с чего начать и что выбрать. Все сибирское, мною пережитое, я делю на три эпохи: 1) от Тюмени до Томска 1500 верст, страшенный холодище днем и ночью, полушубок, валенки, холодные дожди, ветры и отчаянная (не на жизнь, а насмерть) война с разливами рек; реки заливали луга и дороги, а я то и дело менял экипаж на ладью и плавал, как венецианец на гондоле… 2) От Томска до Красноярска 500 верст, невылазная грязь; моя повозка и я грузли в грязи, как мухи в густом варенье; сколько раз я ломал повозку (она у меня собственная), сколько верст прошел пешком, сколько клякс было на моей физиономии и на платье! Я не ехал, а полоскался в грязи. Зато и ругался же я! Мозг мой не мыслил, а только ругался. Замучился я до изнеможенья и был очень рад, попав на Красноярскую почтовую станцию. 3) От Красноярска до Иркутска 1566 верст, жара, дым от лесных пожаров и пыль; пыль во рту, в носу, в карманах; поглядишь на себя в зеркало и кажется, что загримировался. Когда по приезде в Иркутск я мылся в бане, то с головы моей текла мыльная пена не белого, а пепель ногнедого цвета, точно я лошадь мыл.

М.П. Чеховой, 13 июня, на берегу Байкала
Ехали мы к Байкалу по берегу Ангары… Горы, леса, зеркальность Байкала — все отравляется мыслью, что нам придется сидеть здесь до пятницы… Вдобавок еще не знаем, что нам есть. Население питается одной только черемшой. Нет ни мяса, ни рыбы; молока нам не дали, а только обещали… Весь вечер искали по деревне, не продаст ли кто курицу, и не нашли… Зато водка есть! Русский человек большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдывается отсутствием привоза, путей сообщения и т.п., а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно. А  между тем, казалось бы, достать мясо и рыбу гораздо легче... Нет, должно быть, пить водку гораздо интереснее, чем трудиться ловить рыбу в Байкале или разводить скот.

М.П. Чеховой, 23 июня, станица Покровская
Амур чрезвычайно интересный край. До чертиков оригинален. Жизнь здесь кипит такая, о какой в Европе и понятия не имеют. Она, т.е. эта жизнь, напоминает мне рассказы из американской жизни. Берега до такой степени дики, оригинальны и роскошны, что хочется навеки остаться тут жить. Последние строчки пишу уже 25 июня… Опять плывем…

Я осматриваю берега в бинокль и вижу чертову пропасть уток, гусей, гагар, ца
пель и всяких бестий с длинными носами. Вот бы где дачу нанять! Деревни здесь такие же, как на Дону; разница есть в постройках, но не важ
ная. Жители не исполняют постов и едят мясо даже в Страстную неделю; дев ки курят папиросы, а старухи трубки — это так принято. Странно бывает видеть мужичек с папиросами. Ах, какой либерализм!

На пароходе воздух накаляется докрасна от разговоров. Здесь не боятся говорить громко. Арестовывать здесь некому и ссылать некуда, либеральничай сколько влезет. Народ все больше независимый, самостоятельный и с логикой… Доносы не приняты… Это объясняется отчасти и полным равнодушием ко всему, что творится в России. Каждый говорит: какое мне дело?

Телеграмма Е.Я. Чеховой (матери. — Прим. ред.), Сахалин. Июль 11
Приехал здоров, телеграфируйте Сахалин. Чехов.

А.С. Суворину, 11 сентября. Пароход «Байкал»
Здравствуйте! Плыву по Татарскому проливу из Северного Сахалина в южный. Пишу и не знаю, когда это письмо дойдет до Вас… Прожил я на Сев. Сахалине ровно два месяца. Принят я был местной администрацией чрезвычайно любезно, хотя Галкин не писал обо мне ни слова… пришлось действовать на собственный страх… Кстати сказать, я имел терпение сделать перепись всего сахалинского населения. Я объездил все поселения, заходил во все избы и говорил с каждым; употреблял я при переписи карточную систему и мною уже записано около десяти тысяч человек каторжных и поселенцев. Другими словами, на Сахалине нет ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной. Особенно удалась мне перепись детей, на которую я возлагаю немало надежд.

Ему же, 9 декабря, Москва, Малая Дмитровка
Здравствуйте, мой драгоценнейший! Ура! Ну вот, наконец я опять сижу у себя за столом… Вот Вам кратчайший отчет. Пробыл я на Сахалине… 3 (месяца) плюс 2 дня. Работа у меня была напряженная; я сделал полную и подробную перепись всего сахалинского населения и видел все, кроме смертной казни. Когда мы увидимся, я покажу Вам целый сундук всякой каторжной всячины, которая как сырой материал стоит чрезвычайно дорого. Знаю я теперь очень многое, чувство же привез я с собою нехорошее. Пока я жил на Сахалине, моя утроба испытывала только некоторую горечь, как от прогорклого масла, теперь же, по воспоминаниям, Сахалин представляется мне целым адом. Два месяца я работал напряженно, не щадя живота, в третьем же месяце стал изне могать от помянутой горечи, скуки и от мысли, что из Владивостока на Сахалин идет холера и что я таким образом рискую прозимовать на каторге. Но, слава небесам, холера прекратилась, и 13 октября пароход увез меня из Сахалина. Был я во Владивостоке. О Приморской области и вообще о нашем восточном побережье с его флотами, задачами и тихоокеанскими мечтаниями скажу только одно: вопиющая бедность! Один честный человек на 99 воров, оскверняющих русское имя… Японию мы миновали, ибо в ней холера… Первым заграничным портом на пути моем был Гонг-Конг. Бухта чудная, движение на море такое, какого я никогда не видел даже на картинках; прекрасные дороги, конки, железная дорога на гору, музеи, ботанические сады… 

Сингапур я плохо помню, так как, когда я объезжал его, мне почему-то былогрустно; я чуть не плакал. Затем следует Цейлон — место, где был рай…Хорош Божий свет. Одно только не хорошо: мы. Как мало в нас справедливости и смирения, как дурно понимаем мы патриотизм! Пьяный, истасканный забулдыга муж любит свою жену и детей, но что толку от этой любви? Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо знаний нахальство и самомнение паче меры, вместо труда — лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше «чести мундира», мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых. Работать надо, а все остальное к чорту. Главное — надо быть справедливым, а остальное все приложится.

А.Ф. Кони*, 26 января 1891 г. СПб.
Милостивый государь Анатолий Федорович!
…Мое короткое сахалинское прошлое представляется мне таким громадным,
что когда я хочу говорить о нем, то не знаю, с чего начать…

Положение сахалинских детей и подростков я постараюсь описать подробно. Оно необычайно. Я видел голодных детей, видел тринадцатилетних содержанок, пятнадцатилетних беременных. Проституцией начинают заниматься девочки с 12 лет. Церковь и школа существуют только на бумаге, воспитывают же детей среда и каторжная обстановка…

Решать детского вопроса, конечно, я не буду. Я не знаю, что нужно делать. Но мне кажется, что благотворительностью и остатками от тюремных и иных сумм тут ничего не поделаешь; помоему, ставить важное в зависимость от благотворительности, которая в России носит случайный характер, и от остатков, которых не бывает, — вредно. Я предпочел бы государственное казначейство.

За полгода до поездки на Сахалин (в октябре 1889 г.) в одном из писем А.Н. Плещееву А.П. Чехов писал:
«Я боюсь тех, кто между строк ищет тенденции и кто хочет видеть меня непременно либералом или консерватором. Я не либерал, не консерватор, не постепеновец, не монах, не индифферентист. Я хотел бы быть свободным художником — и только, и жалею, что Бог не дал мне силы, чтобы быть им. Я ненавижу ложь и насилие во всех их видах... Фарисейство, тупоумие и произвол царят не в одних только купеческих домах и кутузках; я вижу их в науке, в литературе, среди молодежи… Мое святое святых — это человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновенье, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от силы и лжи, в чем бы последние две ни выражались».