Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Семинар

Тема номера

Страницы истории

Точка зрения

Концепция

Российское образование

Наше гражданское наследие

Гражданское общество

Гражданское общество

№ 1 (61) 2013

«Новая Европа» – границы, параметры и место в мире

Андрей Зубов, политолог, историк, профессор МГИМО(У)

Европа — это в первую очередь определенные культурные принципы, которые могли сформироваться только в западном культурном ареале*, такие как права человека и демократия, что, кстати, европейцы хорошо понимают. Дело в том, что западный тип мировидения (имеется в виду не только западноевропейский, в него входят и ислам, и иудаизм) ориентируется на человека. Центром мировидения является человек. Это было с глубочайшей дохристианской древности. И когда какое-то западное сообщество, опять же включая исламский мир, отступает от этого принципа, оно отступает от своих корней, теряет свое лицо.

У народов Южной Азии другое мировоззренческое основание. Это теоцентрический мир. То есть там в центре не человек, а Бог. Единственная задача человека — это сбросить с себя все человеческое, все личностноиндивидуальное и соединиться с Богом. Это форма южноазиатской ментальности. Я не говорю, что она хуже или лучше западной. Она другая, и она порождает совершенно другие феномены в политической сфере. Хотя внешне вроде бы индийская демократия похожа на европейскую, но на самом деле она хотя и настоящая демократия, но совершенно другая.

И наконец, Дальний Восток — это, на мой взгляд, космоцентричная цивилизация, в которой центром внимания является не человек и даже не Бог, а отпечаток божественного в мире — гармоничный космос. Потому в странах Дальнего Востока мы тоже видим весьма своеобразный тип политического сознания и политической практики.

«Новая Европа» довольно распространенное словосочетание, и когда говорят о «Новой Европе», то чаще всего имеют в виду Европу в ее временном протяжении. Была когда-то Европа античная, древняя, потом Европа средневековая, а потом новая — с Ренессанса и эпохи Просвещения. Но здесь я употребляю понятие «Новая Европа» в ином смысле.

«Новая Европа» суть те области мира, где говорящие на европейских языках люди европейского происхождения живут на пространствах, освоенных в прошлом иными цивилизациями, традициями и культурами. И эти пришельцы, европейцы, задают новый тон коренным традициям, порой, особенно в прошлом, даже вытесняя и разрушая их. Речь идет о таких обществах, как британские «белые» доминионы — Канада, Австралия, Новая Зеландия, как Соединенные Штаты, как некоторые страны Латинской Америки, в которых преимущественно европейское или смешанное по крови (метисы, мулаты) население. Это Аргентина («белых» 85%), Чили (европейцы — 53%, метисы — 44%, индейцы — 3,2%), Мексика (метисы — 60%, индейцы — 30%, «белые» — 9%), Колумбия (метисы — 58%, «белые» — 20%, мулаты — 14%, индейцы — 1%), Уругвай («белые» — 88%, метисы — 8%, мулаты — 4%) и КостаРика («белые» — 65,8%, метисы — 13,65%, мулаты — 6,72%, индейцы — 2,4%). С большими или меньшими оговорками к этому списку можно добавить еще несколько государств.

Что характерно для них, что может объединить их в одну группу? Назову несколько моментов.

Вопервых, это страны переселения. Из старой Европы на новые земли уезжали самые активные и неудовлетворенные своей жизнью пассионарные (как сказал бы Лев Гумилев) личности. Большей частью они не являлись выходцами из культурной элиты, но были деятельными и неуемными простолюдинами. Часто это и духовные нонконформисты, которым было душно, да и опасно на своей родине.

Второе. Новую землю обитания переселенцы часто полагали «землей обетованной». Даже названия, которые они дают топосам, часто свидетельствуют об этом. Скажем, в Чили название главного порта — Вальпараисо, это не что иное, как Валь де Параисо, Райская долина; или столица штата РодАйленд — город Провиденс — Промысел Божий. Это возвращение в рай после кошмара европейской жизни, как думали колонисты. Ведь переселение — это XVI–XVII века, Реформация, бесконечные религиозные войны, завершившиеся изнурительной и истребительной Тридцатилетней войной, это религиозные гонения, это уничтожение целых городов по религиозному признаку, исход религиозных меньшинств или гонение на религиозных диссидентов. Поэтому отъезд в новые земли воспринимался как переселение в Богом данный Новый Мир, Новый Свет. В Апокалипсисе Иоанна есть такие слова: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. …И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» [Откр.21, 1,3–4]. Нельзя забывать, что именно так воспринимали мигранты земли, куда они переселялись.

На новых землях, и это — втретьих, переселенцы сталкивались с иными человеческими сообществами и иной природной жизнью. Естественное для человека желание обустроиться на новом месте как раньше, только лучше, приводило переселенцев к тому, что они стремились жить в новом мире старым, привычным бытом. Однако это плохо получалось, потому что условия-то бы абсолютно новые. Им пришлось вновь осваивать охотничьи навыки, которые были практически забыты в Европе за ненадобностью. Европейский крестьянин почти не охотился, а тут надо было заниматься охотой, осваивать лесные и рыбные промыслы, чтобы попросту не умереть с голода. Земледельцам, привыкшим работать на небольших, веками культивируемых полях, пришлось возделывать весьма обширные пространства целины (земли было бесконечно больше, чем людей, которые могли ее возделать). Переселенцы столкнулись с новыми растениями и животными, новыми болезнями и иным климатом. Поскольку это были деятельные, творческие люди, которые вырвались из европейского мира, потому что он был узок и тесен, они выжили, особенно самые способные.

Но такое приобретение опыта и эффективное выживание не могло произойти без обмена опытом с коренным населением. И это четвертый, очень важный фактор освоения новых земель. Переселенцы встретились с людьми совершенно другой культуры и иного общественнохозяйственного уклада. Они говорили, что встретились с первобытными людьми. Одни восхищались примитивным укладом жизни аборигенов, романтизировали его — вспомним знаменитые романы Фенимора Купера, другие содрогались от их жестокости и дикости и твердо верили, что Бог отнимает у них землю за их недостоинство и передает ее христианским переселенцам. На самом деле, конечно, все было намного сложнее. Переселенцы в новом мире встретили не дикарей и уж тем более не людей первобытного уклада. Это были люди уклада, который, так же как и европейский, сложился за многие тысячелетия. Просто это был совершенно иной уклад.

Не забудем, что большинство стран «Новой Европы», разве что за исключением Южной Африки, возникли в свое время там, куда люди «традиционного уклада» тоже когда-то пришли. Это не исконные места их обитания. Известно, например, что в северную Америку они пришли 15–16 тысяч лет назад через Берингов пролив, который тогда был сушей. Теперь, благодаря открытиям древних артефактов в Педра Фурада в Бразилии, Монте Верде в Чили и еще в полудюжине мест в обеих Америках, считают, что первые люди могли появиться здесь 15–50 тысячелетий назад. Как они туда попали — это другой вопрос. Пока мы просто очень плохо знаем, как перемещались люди в эпоху верхнего палеолита. В Австралии люди появились примерно 40–50 тысяч лет назад, и пришли они, вероятнее всего, из ЮгоВосточной Азии. Словом, европейские переселенцы в XVI–XVII веках, судя по всему, встретились с потомками предшествующей волны не менее когда-то предприимчивых людей, почему-то утративших свои креативные навыки и деградировавших. Про Австралию это можно сказать совершенно точно. Австралийские аборигены, которые встретились европейцам на континенте, были по уровню развития явно ниже своих предков, осваивавших этот отдаленный континент.

Итак, повторю еще раз, переселенцы встретились с людьми совершенно иной культуры, другого общественнохозяйственного уклада. «Иное» и сегодня воспринимается часто как «плохое». Аборигенов можно было порабощать, обманывать и даже уничтожать. Пользуясь своим военнотехническим преимуществом, белые переселенцы так и делали. В Соединенных Штатах еще в конце XVIII века говорили и писали, что у негров нет души. Христиане говорили, что они лишь внешне похожи на людей и поэтому должны управляться европейцами. Многие белые переселенцы призывали к уничтожению индейцев. Например, в 1867 году газета «Weekly Leader», издававшаяся в городе Топика (штат Канзас), писала об индейцах: «Это сборище жалких, грязных, вшивых, полуцивилизованных, вероломных, вороватых пожирателей вонючих кишок, существованием которых Господь наш случайно допустил осквернить землю; мы должны молиться об их немедленном и полном уничтожении». Американский генерал Фил Шеридан призывал истребить бизонов, чтобы лишить индейцев прерий средств к существованию*. А ведь оправдывающие порабощение негров и призывавшие к уничтожению индейцев были христианами, людьми европейской цивилизации. Как, впрочем, и в России в эпоху крепостного права было такое же отношение к мужикам, даже не «иным», но таким же русским людям, как и их господа*.

С другой стороны, аборигены владели множеством знаний о своей земле и навыками выживания здесь. Без их помощи освоение колонистами новой земли было малоэффективным. Взаимная неприязнь и постоянные конфликты все же сопровождались обменом опытом и информацией. Индейцы обеих Америк, например, прекрасно освоили огнестрельное оружие и европейскую лошадь. А европейцы — традиционную одежду, местные строительные материалы, навыки охоты, передвижение на индейских лодках и так далее.

Но культурный обмен и общение шли дальше. Великим интегратором в человеческом обществе является любовь. Среди переселенцев мужчин было существенно больше, чем женщин, и многие из них брали себе жен из коренного населения. Скажем, в Чили, где я не так давно был, первые переселенцыевропейцы, в основном солдаты, часто женились на туземках и иногда имели по 200 жен. В результате появилась большая группа метисов, которые со временем, разбавленные еще больше европейской кровью, формировали чилийское сообщество. Вместе с женами в местное европейское сообщество приходили местные обычаи, родственные связи. А среди аборигенных народов распространялась вера пришельцев — христианство. Сейчас каплей индейской крови гордятся многие старинные белые семьи в обеих Америках.

Таким образом, вражда сменялась сотрудничеством, за которым следовало взаимное культурное обогащение. Хотя нередко алкоголизм, венерические болезни и болезни, вызванные генетическими особенностями пришельцев, приводили к деградации и гибели целых аборигенных сообществ. К началу XX века, например, полностью исчезли (смешались, растворились) аборигены Огненной земли — селькнамы, яханы, алакалуфы. Но подавляющее большинство коренных аборигенных народов «Новой Европы» дожили до сегодняшнего дня, преодолев века трудного сосуществования с новыми переселенцами. Например, в Соединенных Штатах сейчас живет сравнительно большое количество индейцев (около одного процента от всего населения), а всего их в обеих Америках 30–45 миллионов. Аборигенные сообщества выжили, хотя и стали, конечно, другими.

Там, где аборигенные народы были более развиты, а плотность местного населения была выше, феномен «Новой Европы» не возник. Индия, Индокитай, Цейлон, арабские страны, большинство стран черной Африки и значительная часть Латинской Америки, например Гватемала, Перу, Эквадор, Боливия, покончив с колониализмом и частично адаптировав европейскую культуру, сохранили аборигенную идентичность и даже существенно ее укрепили в эпоху национализма.

Но вернемся к «Новой Европе». Преимущественно европейские по языку и культурной матрице новые сообщества создали в итоге совершенно особые цивилизационные формы общежития. Остановлюсь на основных параметрах этих форм «Новой Европы».

В новоевропейских сообществах нет излишней обремененности великой тысячелетней культурой старой Европы. Сказалась специфика социального состава переселенцев. Ведь уезжали не самые образованные, а самые мобильные, динамичные люди из простолюдинов, которые несли с собой не рафинированно высокую, а обыденную культуру и которым нечего было терять.

«Высоколобые» представители культурной элиты самодостаточны. Они уже всё знают и понимают. А простые люди более открыты новому и не обременены культурным прошлым. То, что, например, американский президент путает названия каких-то стран Старого Света или что в современных Аргентине и Чили плохо знают события раннего Средневековья, их исторической прародины, может, конечно, вызывать ухмылку. Англичане смеялись, что у французских солдат синие сюртуки и красные штаны, а не красные сюртуки и синие штаны, как у английских. Но это еще не значит, что одни хуже, а другие лучше.

Наконец, привычка к существованию и приспосабливанию к жизни в совершенно ином природном и социальном мире. В Европе люди живут и жили веками на своей земле. Соседи те же, земля та же, их климат тот же, птицы и бабочки те же самые, семена прорастают в одно и то же время. А там, куда их забрасывала судьба, все иное. И с этим надо было освоиться буквально на протяжении нескольких лет, иначе — голодная смерть. Отсюда адаптивность, умение приноравливаться к новым обстоятельствам жизни, необходимость диалога с коренным населением.

Старую Европу, как известно, сейчас шокирует огромный приток мигрантов — из Турции в Германию, из Пакистана в Норвегию, из стран Магриба — во Францию. Англичане страдают изза притока чернокожего населения с Антильских островов, из своих бывших колоний. Староевропейцы порой не знают, что делать, рассуждают об опасности мультикультурализма и утрате идентичности. А в Соединенных Штатах поток иммигрантов воспринимается более спокойно. Не говоря уже о переселенцах, живущих в Австралии, Новой Зеландии, Канаде, стремившихся в столкновении с новым, неизведанным сохранить собственную идентичность, не потерять свою веру и культурные традиции. Консерватизм, соединенный с высокой адаптивностью и мобильностью, — характерная черта «Новой Европы».

При этом степень консерватизма различна в разных странах ареала «Новой Европы». Уровень консерватизма в Соединенных Штатах, например, выше, чем в старой Европе, но ниже, чем, скажем, в Чили. Чилийцы с удивлением смотрят, как в Соединенных Штатах обсуждаются, а в некоторых штатах и принимаются законы, разрешающие аборт и гомосексуальные отношения. В Чили представить себе это невозможно. Тут иной уровень консерватизма как следствие традиции сохранения культуры, когда, с одной стороны, приходилось адаптироваться, а с другой — беречь то, ради чего твои предки покинули родину и переселились за океан.

К тому же консерватизм переселенцев и их ранних потомков не защищался властью государства, которого фактически не было в Новом Свете в пору колонизации. Этот консерватизм поддерживался среди колонистов благодаря самоорганизации и решимости сохранить традиционные ценности в чужом окружении. Государстваметрополии были далеко. Полагаться приходилось только на собственные силы — семьи, поселения, округи.

Мы иногда удивляемся, что в Соединенных Штатах выборная полиция, и к шерифу как должностному лицу относятся с уважением. В отличие от Англии, где была королевская полиция, в Америке в период освоения территории практически не было государственной полиции. Шериф был полномочным человеком сообщества, знающим свое дело, которому оно поручало поддерживать порядок в поселении. Поэтому столь высоко стоит самоуправление графств и общин в США, департаментов в Чили и Уругвае, графств в Новой Зеландии, графств и муниципалитетов в Австралии. Так в «Новой Европе» формировалась традиция самоорганизации общественной жизни.

Характерно, что «Новая Европа» все меньше интересуется жизнью и судьбой старой Европы. В латиноамериканских университетах и университетах США курсы национальной и региональной истории и культуры сегодня все более превалируют над общими курсами, изменился круг интересов и произошел сдвиг от ориентации на Европу и европейское знание к ориентации на свои проблемы. Несмотря на то, что мир стал теснее благодаря новым видам информационных и коммуникационных систем, «Новая Европа» скорее не приближается, а отдаляется от старой.

После революции, которая произошла на моей памяти, я имею в виду университетскую революцию конца 1960х годов, старая Европа явно изменилась. Конечно, последствия этой трансформации коснулись и «Новой Европы». Но в результате студенческой революции ценности старой Европы, на мой взгляд, трансформировались больше, в результате чего две Европы отдалились друг от друга. Это свидетельство некоторой культурной самодостаточности «Новой Европы», хотя я не исключаю, что за этим может последовать и возвратное культурное движение из новоевропейского мира в старый, если в нем возникнет вакуум не высокой (он не возникнет), а бытовой, массовой европейской культуры. Потому что можно размышлять, скажем, о философии Декарта, и совсем другое — жить бок о бок с иммигрантами и спокойно относиться к ношению хиджаба, строительству мечетей. К этому надо привыкнуть, и здесь, возможно, «Новая Европа» поможет старой, поскольку ее традиционные культурные ценности распространяются и на неевропейское население. И это неевропейское население становится частью сравнительно единого населения «Новой Европы».

Это хорошо видно в странах Латинской Америки, например в Чили, где еще не так давно индейцы были отстранены от культурного, учебного и политического процесса. Скажем, индейцы мапучу, которые до конца XIX века жили обособленно и были независимыми, а сейчас учатся в университетах, получают высшее образование. Безусловно, эти люди лет через десять войдут в парламент, в круг профессуры, как это произошло в Соединенных Штатах, где процесс интеграции неевропейских культурных меньшинств в жизнь основного белого населения США произошел в последней четверти ХХ века. Естественно, речь при этом идет в том числе и об африканском чернокожем населении. То есть о тех, кого привезли на американский континент не по своей воле. Главная западная ценность — антропоцентричность, ориентация на человека — не утрачена в «Новой Европе». И, как я уже отмечал, утверждается в ней сейчас на разных уровнях. Это ясно видно в Соединенных Штатах после избрания президентом Обамы (среди его советников есть и индеец), в Чили, Аргентине, где совсем невелико индейское население, в Новой Зеландии, где маори стали членами парламента. Всё это очень важные веянья. «Новая Европа» почти всецело стала совокупностью демократических режимов и гражданских сообществ, основанных на самоуправлении и правах человека. Даже в тех странах, где до сих пор существуют элементы сегрегации, эта сегрегация изживается в системе самоуправления и демократии. Мысль о том, что можно фальсифицировать выборы или вообще их не проводить, здесь, как правило, не воспринимается.

Итак, Европа, может быть, теряющая себя, утверждается в новом обличье за океаном. Но одно несомненно — «Новая Европа», говорящая на английском, французском, испанском, португальском языках, — это уже сформировавшийся культурный феномен, требующий осмысления. Типологически он напоминает эллинистические общества поздней античности, существовавшие когда-то (в последние два века до рождества Христова и в первые века после рождества Христова) от Иранского нагорья до Атлантики и от Судана до Англии*. Именно в этих обществах старая греческая культура дала, как известно, новый и до сего дня питающий нас выплеск живой воды христианства, философии, в том числе неоплатонизма, политической науки и практики гражданской жизни. Не происходит ли нечто подобное в мире и сейчас?

У Европы есть удивительная способность, которая, кстати говоря, не замечена ни в дальневосточной, ни в южноазиатской цивилизациях. Когда затухает импульс в старой Европе (когда-то это была Греция), «Новая Европа» начинает питать старую и таким образом не только сохраняет себя, но поднимает «европейскость» на новый культурный уровень.

И в заключение несколько слов о месте России в общеевропейском контексте. Что это — старая или «Новая Европа»? И старая, и новая. Россия к западу от Волги и к северу от донских степей — это старая Европа, которая входила в средневековую Европу, была ее восточной периферией. Это княжества Московское и Тверское, Новгородская земля, Рязань, Нижний Новгород, конечно, Киев, Переславль и так далее. А вот земли к востоку и западу от Нижней Волги — Урал, Сибирь, Дальний Восток, Северный Кавказ, Дон — это «Новая Европа». К ней пока близки Казахстан и Киргизия. Но индигенизация* этих стран, возможно, вернет их в неевропейский мир, к которому они принадлежали прежде.

Освоение русскими новых пространств в XVI–XVIII веках составило ту новую русскую Европу, к которой вполне приложимы характеристики англоязычной или испаноязычной «Новой Европы». Это и стремление в «новый рай», и энергичные и смелые первопроходцы (Ермак Тимофеевич, Ерофей Хабаров и их последователи), и контакт с местным населением, вплоть до межнациональных браков, и усвоение местных традиций, порой мирное, а порой связанное и с жестокими конфликтами, все той же нетерпимостью к «иному»*. Только одно существенное отличие русской «Новой Европы» от новой англо или испаноязычной. Ее население в советский период было подвергнуто террору, сопровождавшемуся насильственным переселением целых народов в Сибирь, на Дальний Восток и на Север страны. Традиционный уклад и навыки людей «Новой России» к самоорганизации и самоуправлению разрушались большевиками целенаправленно.

Можно ли надеяться на возрождение «Новой России»? Трудный вопрос. Высокая креативность и адаптивность новых европейцев, их привычка выживать и самоорганизовываться в, казалось бы, непереносимых обстоятельствах дает надежду на положительный ответ. Даже насильственное переселение людей в советское время имело отчасти тот положительный момент, что люди «Новой России» оказались повсюду. Будем надеяться, что они не утратили за десятилетия мытарств и страданий свой веками приобретенный потенциал.

А коли так, то пророческие слова Михаила Васильевича Ломоносова, что богатство России будет прирастать Сибирью, приобретают новый, возможно еще более важный и глубокий, чем мы до этого предполагали, смысл.

 

 

Джоанна Васконселос. Евфросиния. 2008Виолетт Банкс. Горение. 2000