Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Вызовы и угрозы

Верховенство права

Историческая политика

История учит

Гражданское общество

Россия и Европа

Точка Зрения

СМИ и общество

Концепция

К 85-летию М.К. Мамардашвили

Nota bene

№ 68 (2-3) 2015

Откуда и куда идем? «Общественный строй» и модель экономики

Александр Волков, доктор исторических наук

Этим вопросом откуда и куда идем? мы задаем­ся не впервые в послере­ форменные годы. В дис­куссиях последнего вре­мени, даже на телевиде­нии, звучит мысль, что мы недостаточно бережно, порой слишком легкомысленно обращаемся со своим историческим про­шлым. А это не только порождает невер­ные оценки исторических событий, но не позволяет выработать эффективную стратегию и систему действий ради луч­шего будущего. В самом деле, то мы прсто зачеркивали времена «проклятого царизма», то проклинаем большевист­ское (коммунистическое) прошлое. Как будто и не было нормальных людей, интеллектуалов, несмотря на все девиа­ции и издержки режимов творивших великую культуру, не было рабочих и крестьян, упорно делавших свое дело, и страна, ее общество не развивались. Теперь уже в ходу и современный штамп «лихие девяностые», когда тоже все было из рук вон плохо. Мы как бы поддались карамзинскому подходу к истории, как истории царей, власти, режимов и толь­ко... Ну, просто не было у нас историче­ского прошлого, в которое, как и в других странах, пусть не последовательно, в борьбе идей, в острых гражданских конфликтах, через бездну заблуждений, ошибок и даже преступлений, наше общество, наша страна создавали себя как нормальную державу.

Страна без прошлого? Да нет же! Скорее с удивительным и богатейшим истори­ческим прошлым, выстрадавшая свое понимание жизни и свой путь в будущее, хотя и не сформулировавшая свою «национальную идею», проще, без пафо­са кем быть, чем стать, к чему стре­миться, но давшая многим народам бога­тейший материал для осмысления соци­ально-политических, просто жизненных проблем и собственного будущего

1

В 90-е годы процветал нигилизм, бездум­но перечеркнувший наше советское про­шлое, исказивший реальные события до неузнаваемости.

Начнем с того, что в массовое сознание внедрялось представление, будто это про­сто кучка большевиков, всего несколько тысяч, смутила многомиллионную массу народа, развязала Гражданскую войну и, победив, стала насаждать «преступное учение» марксизм, идеи социализма.

Замечу для начала, что партия большеви­ков была запрещена в 1914 году, большевистская фракция Государственной думы арестована. Во время Февральской рево­люции в Петрограде не было ни одного из членов ЦК РСДРП (б) все они находи­лись в ссылке либо эмиграции.

Не кучка большевиков, а массы народа были недовольны тем режимом, который господствовал до революций 17-гo года. Тяжелая крестьянская жизнь, усугублен­ная военными неудачами, солдатчина и столь же тяжелая судьба тех, кто бежал из деревни в города, подвигли миллионы на то, чтобы они повернули ружья против власти. Огромная часть расколовшейся интеллигенции жила ожиданием «очи­стительной революции», даже жажда­ла ее и звала Русь «к топору». Это несо­мненно. Иначе переворот в столице не был бы поддержан страной, иначе не было бы раскола всего народа и Гражданской войны. Насколько серьез­ным оказался этот раскол, меня, напри­мер, убеждает тот факт, что распался даже царский генштаб: 46 процентов его состава сражалось в гражданской войне за белых и 42 за красных! Почти попо­лам! И случайно ли победили восставшие?!

А социализм... Почему победившие стали «строить социализм»? Отчего вос­торжествовала именно эта идея?

Заметим, во-первых, что она не имеет почти никакого отношения к Марксу. У Ма­ркса и Энгельса само это понятие не фигурирует в качестве желанной цели. У них цель коммунизм, а достигалась она при точно обрисованных условиях, которых, кстати, в России и близко не было. Но вождям революции нужна была надежная идейно-теоретическая опора, вот большевистская их часть и ухватилась за «классиков марксизма», в то время популярных. Ухватились за то, что «классики» писали в известном «Манифесте» и первых томах «Капи­тала», за то, по отношению к чему впоследствии, к концу своей жизни Энгельс сделал откровенное и муже­ственное признание: «История показала, что и мы, и все мыслившие подобно нам были не правы. Она ясно показала, что состояние экономического развития Европейского континента в то время далеко еще не было настолько зрелым, чтобы устранить капиталистический способ производства», что капиталисти­ческая основа, на которой происходило его развитие, «обладала еще очень боль­шой способностью к расширению»*. (Это из предисловия к работе Маркса «Классовая борьба во Франции».)

За пределы трех томов «Капитала» в советское время мало кто заглядывал. Между тем Маркс обстоятельно описал условия рождения желанного коммуниз­ма, по крайней мере, экономические. Главное, что труд, рабочее время пере­стают быть мерой экономических отно­шений, поскольку сам труд становится качественно иным и иначе соотносится с мощью агентов, приводимых им, этим трудом, в действие, и он уже не представ­ляет собой тяжелой обязанности, но является потребностью человека и удо­вольствием для него. Он представлял, что «по мере развития крупной промышлен­ности созидание действительного богат­ства... не находится в соответствии с непосредственным рабочим временем, требующимся для их производства, и зависят скорее от общего уровня науки и от прогресса техники или от применения этой науки к производству... Земледелие, например, становится всего лишь приме­нением науки о материальном обмене веществ, регулирующим этот обмен ве­ществ с наибольшей выгодой для всего общественного организма»*. Человек, говорит Маркс, «относится к самому процессу производства как его контро­лер и регулировщик... Вместо того, чтобы быть главным агентом процесса производства, рабочий становится рядом с ним». Решающее значение приобретает «комбинация общественной деятельно­сти»*.

Не будем затевать разговор, насколько это в принципе возможно, но похоже ли все описанное на условия, в которых в России начинали «строить» новое обще­ство? Нет, конечно! Однако здесь сказа­лось то обстоятельство, что к началу ХХ столетия в Европе идеи социализма в раз­ных, множественных формах были край­не популярны. С ними заигрывали мно­гие политические партии: в России даже конституционные демократы (кадеты), не говоря уже об эсерах. Похоже, что вера в революцию, в привлекательную идею социализма как воплощение свободы, равенства и братства создавали атмосфе­ру, которая предопределяла неизбежность испытания где-то, в какой-то стране этой идеи на практике.

Кажется сейчас, что социализм провалил­ся на этом испытании. Но так ли это на самом деле? «Общественный строй» имел решающее значение или нечто иное?

Конечно, Советский Союз распался. Будто бы из-за того, что социалистиче­ская система хозяйствования проиграла конкуренцию с капиталистической си­стемой. Да, в том виде, в каком она существовала у нас, эта система была косной, негибкой, сковывающей ини­циативу людей, во многом антигумани­стичной. И то, что не совершенствуется с годами, не приспосабливается к усло­виям мирового развития, неизбежно терпит крах. Но вспомним 1960 1970-e годы. В это время большая группа ученых и журналистов настойчиво высту­пала за кардинальное совершенствова­ние советской экономической системы, а именно   за внедрение в нашу экономику рыночных отношений, за ее ры­ночное реформирование. Однако орто­доксы из ЦК КПСС организовали травлю этих экономистов и журнали­стов. Я мог бы назвать тех и других участников дискуссии, тех, кто травил и кого травили, поименно, поскольку, работая в «Советской России», «Изве­стиях», «Правде», был в центре этих событий, но здесь оказалось бы слиш­ком много имен.

Помню, как мы собрали в «Правде» боль­шую группу единомышленников, которая подготовила текст для доклада Брежнева на очередном пленуме ЦК с обосновани­ем самых необходимых мер. Чуть раньше некоторые идеи, высказанные в газетных публикациях, вошли в доклад генераль­ного секретаря на известном мартовском 1965 года пленуме ЦК партии. Только Горбачев вспоминал потом, что доклад­чик сам не верил в пользу того, о чем говорил, все эти мартовские идеи реформирования экономики, в особенности сельского хозяйства, были чужды его опыту. А упомянутый текст более поздне­го времени был где-то в цековских архи­вах похоронен. Возможно   вместе с множеством других подобных текстов, изготовленных с верой в перемены в дру­гих учреждениях.

Известно, однако, что некая реформа была все же в стране предпринята, вдох­новителем ее был премьер-министр Косыгин. Но она была еще очень скром­ной, осторожной, а мощный чиновни­чий аппарат оказал ей жесткое сопро­тивление, и принятые на союзном уров­не решения душились на корню. Почему? Да потому, что в реформированной экономике тем самым чиновни­кам с их привычным опытом управле­ния не нашлось бы места! И «рыночни­ки» стало ругательным словом, почти таким же, как чуть раньше «враги наро­да». Об этой драме можно говорить долго, но сейчас это уже не имеет боль­шого смысла.

Почему я все же затеял этот разговор? Потому, прежде всего, что глубоко убежден: распад Советского Союза не был предопределен по крайней мере, экономическими обстоятельствами. Нет, я не приверженец всех порядков, что существовали в Советском Союзе. Но одно дело, когда между Китаем с его полутора миллиардами населения и Европой с 600 миллионами примерно крепко могла стоять держава с 300 мил­лионами граждан, и другое когда, по прогнозам демографов, к середине века в России может остаться 100 миллионов жителей, да и сейчас их уже меньше полутораста. Какой бы тут ни был «строй», положение страны оказывает­ся не очень-то надежным... Реформиро­ванный Советский Союз был бы жизне­способнее. Это признают многие эконо­мисты и даже один из прежних младо­реформаторов Анатолий Чубайс. По его мнению, высказанному в одной из недавних статей, была реальная воз­можность реформировать Советский Союз, реализовать рыночную идею и избежать жестоких потрясений 90-х годов. Не реформировали тогда только из-за косности КПСС, а сейчас наша экономика страдает, более чем из-за чего-либо иного, из-за несостоятельно­сти менеджмента, недостаточной ква­лификации тех, кто пришел к управле­нию ею. Доказательство этой несостоя­тельности особая тема, но, во-пер­вых, для тех, кто над этим задумывался, здесь нет вопроса, во-вторых, сейчас это увело бы нас далеко в сторону от основной темы.

2

А основное состоит в том, что понятия «капитализм» и «социализм» просто устарели и не отражают реальности. По меньшей мере, они стали трудно упо­требимыми, поскольку отягощены мно­жественными смысловыми значениями, приобретенными за длительный период своего существования, а общество стало более сложным, иначе, чем прежде, совмещающим черты, прежде отличав­шие одно состояние от другого. В мире сложилась некая единая экономическая модель с едиными основными чертами и небольшими различиями, отражающими те или иные особенности развития национальных обществ и государств. Основу ее составляют рынок, охваты­вающий почти все сферы общественной жизни, и государственные регуляторы, в той или иной степени, ограничивающие его свободу.

Острота сегодняшних экономических проблем состоит в том, что финансовый кризис, зародившийся в США и распро­странившийся на весь мир, последую­щие потрясения на финансовых и фон­довых биржах, депрессивные явления в глобальной экономике, я бы сказал, перепотребление и беспечное накопле­ние долгов в ряде европейских стран, угрожающие им дефолтом, покачнули не только учреждения этой сферы, но и устои экономической теории, домини­рующей на планете. Универсальная эко­номическая модель, ее варианты, обога­щенные в разной степени элементами различных концепций либеральных, консервативных и социалистических, приспособленные уже к национальной почве конкретных стран, вдруг потребовали пересмотра. Наука как бы верну­лась в пору дискуссий времен первой депрессии в США, в частности между известным либеральным экономистом Фридрихом фон Хайеком, считавшим попытки конструирования социальной реальности с помощью государства «пагубной самонадеянностью человече­ского разума», и Джоном Мейнардом Кейнсом, возлагавшим на государство миссию спасения от депрессии и выво­да экономики к новым высоким рубе­жам. И теперь в центре внимания оказался вопрос возможностей саморегу­лирования рыночной экономики и роли в ней госу­дарства. Более того, соответствие экономики и политики, социально-политической стратегии, в конечном итоге соответствие организации экономики идеям и ценностям населения больших регионов планеты, а значит, и всего человече­ства.

Современное общество в целом испыты­вает сегодня некое внутреннее напряже­ние, которое все чаще, неожиданно и в разных местах, вырывается наружу, часто в крайних формах. Так напряжение зем­ной коры вдруг разряжается землетрясе­нием. Политики, политологи, правоведы ищут каждый раз объяснения этим явле­ниям и находят их либо в неразумных действиях властей, либо в девиантном поведении каких-то социальных групп и экстремистских организаций. Но все же у этих вроде бы разнородных явлений есть, думается, некие общие, глубинные при­чины.

Чаще всего это банальный протест про­тив порядка, в котором одни обладают некими привилегиями, а другие их лише­ны и тем унижены. Акторы конфликта бедные и богатые люди, бедные и богатые страны, но не только они и не всегда. Это и привилегированные, но ущемленные в чем-то слои общества, может быть, условно и обобщенно можно сказать элиты и маргиналы. Не только в чисто материальном смысле. Иногда это, скажем, коренное население страны и им­мигранты, представители господствую­щей конфессии и как бы периферийной. Однако в основе почти всегда различие в общественном положении, часто и в правовом. И нынешнее массовое наше­ствие мигрантов на шокированную этим Европу результат не только войн и революций, но даже и сами эти револю­ции и войны часто следствие острого восприятия населением несправедливо­сти.

Замечу, что материальное расслоение общества становится проблемой, когда разрыв в положении богатых и бедных оказывается критически вызывающим. А если богатство и бедность становятся институциональными свойствами обще­ства, человек понимает, что он занимает какое-то свое вполне достойное место в социуме, с ним считаются, его уважают, у его жизни есть ресурс надежности. Но ведь у нас в России миллионы людей живут на доход, не достигающий прожиточного минимума, а число миллиарде­ров, несмотря на кризисы, растет и рас­тет. По итогам кризисного 2009 года, когда ВВП упал почти на 8%, число миллиардеров практически удвоилось (с 32 до 62). И рост их числа, а вместе с тем их доходов продолжается. Доходы крупных бизнесменов и зарплаты круп­ных чиновников в десятки и сотни мил­лионов рублей и даже долларов в сравнении с доходами большинства граждан, да еще безнаказные коррупция, взятки и воровство, исчисляющиеся уже даже не в миллионах, а в миллиардах рублей на одну воровскую душу населе­ния, чаще чиновничью душу, служа­щую, по идее, государству  вот это циничная, раздражающая ситуация, как бы ее ни объясняли.

Решение правительства разрешить руко­водителям государственных компаний не публиковать сведения о своих доходах удивило многих. Белый дом фактически дезавуировал свое недавнее решение о прозрачности в этой сфере, а ведь шли настоящие пиар-кампании за раскрытие данных о доходах персонально Владими­ра Якунина и Игоря Сечина. Они отби­лись, доказывая частный характер своей основной деятельности! Их защитили такие же государственные чиновники, доходы которых оцениваются ими сами­ми то как частые, то как госзарплата  когда как выгоднее. Но ведь даже есте­ственное право на жизнь у разных катего­рий граждан уже не одинаковое: одни могут получать за деньги услуги высоко­технологичной медицины, лечиться в известных зарубежных клиниках, а дру­гие нет! И разве не то же происходит с любыми другими условиями, определяю­щими качество жизни людей, отвечаю­щие критериям справедливости? Обра­зование, жилье, правосудие... Перечень без конца и без надежды на справедли­вость.

Если требование справедливости и ответ­ственности бизнеса звучит в обществе, капитал отвечает: для меня все это сосре­доточено в двух деяниях  создании рабочих мест и уплате налогов. Так-то оно так, конечно. Да и бизнеса без этого просто быть не может. Но сейчас еще много говорят о благотворительности. Она стала даже модной. Вроде бы благо­родное дело. Несомненно, так. Но я думаю порой, что для нашего часто не очень легитимизированного бизнеса она стала и неким способом прикрытия той самой раздражающей несправедливости.

Отстегнуть даже целый миллион от десятков полученных миллионов, наверное, не столь уж накладно, если этим ты откупаешься от общества. Так можно жить спокойнее...

Видится ли хоть что-то позволяющее надеяться на решение этих проблем?

3

Сейчас стало модным говорить и писать об инновационном развитии, которое будто бы даст ответы на эти вызовы, умножая богатства, создавая изобилие за счет главным образом интеллекта, а не тяжелого физического труда. Конечно, наука и техника совершенствуются, и это необходимо. Конечно, возникают новые направления в их развитии, меняя всю структуру социальной среды, воздей­ствуя на нее. Но вспомним, сколько вре­мени мы уже слышим о научно-техниче­ской революции, о нескольких ее волнах, сколько уже написано о новом характере труда и предпринимательства. Писали об этом не меньше 30-40 лет! Писал, в том числе и я в статье 2007 года об иновационном развитии. В ней были приведе­ны высказывания видных деятелей, начи­ная с президента страны, о том, что прямо штурмом будем брать вершины инновационного развития! А Герман Греф, говоря о создании Федерального агентства по экспорту высоких техноло­гий, утверждал, что через десять лет доля России в мировом экспорте этой продук­ции увеличится примерно в 76 раз. Но видно не зря уже тогда все это было на­печатано под заголовком «Слово было, будет ли дело?».

Да, что-то происходит в наиболее разви­тых странах, ну а у нас? У себя мы обна­руживаем, что предприниматель по-преж­нему рвется к нефтяной скважине и трубе, но не очень-то  к новаторским про­ектам. Сдвиги в структуре производства были. Накануне обвала 2008 года у нас из 8% промышленного прироста 5% шли уже не за счет нефти, но грянул кризис, и все вернулось на круги своя. И это понят­но, даже естественно: прибыльность неф­тегазовой отрасли в разы выше той, что можно получить, скажем, в машинострое­нии. Мы просто обнаружили, насколько прав был в свое время американский эко­номист Бен Селигмен, утверждавший, что люди, взывающие к ответственности биз­несменов перед обществом, почему-то не понимают самой природы бизнеса. Главная его забота  прибыль. Он готов продемонстрировать ответственность в пору благополучия и своего процветания, но «когда ответственность и прибыль сталкиваются, то именно прибыль не­изменно берет верх»*.

Эффективность вложений в инновацион­ные сферы бизнеса сравнима с доход­ностью «нефтянки» и может превосхо­дить ее, но этот вектор не очень-то проре­зался в нашей экономике. Инвестиции здесь по-прежнему малы, венчурный капитал, за счет которого главным обра­зом прирастает производство и число рабочих мест в США, у нас все еще ничтожен. Спрос на него есть, особенно активно молодежное изобретательство, которое могло бы превратиться в мелкий и средний бизнес, отставание в котором всем вроде бы так хочется преодолеть. Однако инвестирование в этой сфере не развито. В последние годы венчурный капитал уходил из России, инвестиции сокращались, потому что у инвесторов много проблем, рисков, а уверенности в успехе мало. Но ведь венчурное инвести­рование  ключевой элемент иннова­ционного развития!

Статья Алексея Кудрина и Евсея Гурвича о новой модели роста для российской экономики в журнале «Вопросы эконо­мики» (№ 12, 2014), основательно анализирующая развитие ситуации в начале нынешнего столетия, фиксирует следую­щее: «Практически нет признаков ожив­ления интереса производителей к инно­вациям: удельный вес организаций, про­водивших технологические инновации, в промышленности в 2000 г. составлял 10,6%, в 2008 г.  9,6%, в 2012 г.  9,9%». И далее: «По уровню иннова­ционной активности Россия отстает не только от наиболее развитых стран, но и от всех стран с формирующимся рын­ком... Это свидетельствует об очень сла­бых стимулах у российских компаний повышать эффективность своей деятель­ ности». В последние годы это отставание могло только увеличиться. Причины? Все та же наша застарелая, советская болезнь: государство, сковывающее ини­циативу граждан! Пока не найдем сред­ства, ограничивающие его своеволие, далеко не уйдем! Сложившаяся модель экономики не отвечает современным условиям ее организации, делают вывод авторы и предлагают контуры новой модели. Но это уже предмет большого специального обсуждения затронутых проблем во всем объеме.

Существенно в этом контексте то, что период интенсивного роста для большин­ства крупнейших в мире экономик закон­чился, как утверждают эксперты Органи­зации экономического сотрудничества и развития. Некоторые экономические ана­литики считают, что в Европе и США уже никогда не будет такого роста, как в последние годы,  хотя бы потому, что достигнут столь достаточный уровень массового благосостояния, при котором нет стимулов к повышению интенсивно­сти труда: люди просто не желают рабо­тать, как прежде. Но неравенство сохра­няется, а попытки социального государст­ва поправить в этом смысле дело уже не удаются. Не одна страна споткнулась о такое препятствие, как опасность чрез­мерного перераспределения националь­ных богатств во имя большего социаль­ного равенства. Рост налогов ради уве­личения средств социальной защиты, да еще на фоне старения населения, когда на каждого трудоспособного приходится все больше нетрудоспособных, уже вызывал социальное недовольство, протесты, нарушавшие общественную стабильность. Но ведь есть и другая сторона пробле­мы исчерпание ресурсов планеты, о которой специалисты говорят сейчас все громче! И о том, что мы еще ничего не сделали для серьезной подготовки к завершению «эпохи нефти и газа»!

Социальные пороки перерастают в нечто еще более серьезное, сложное. Ахиллесо­вой пятой становится демография. Капи­талистический материализм подорвал стимулы у людей заводить детей. В результате резкое снижение уровня рож­даемости в Европе и среди белых амери­канцев. При достижении определенного уровня складывающиеся дисбалансы угрожают подорвать контракт между поколениями, на котором зиждется любое общество: растущая часть пожилого насе­ления требует все больше и больше от сокращающейся части молодого работаю­щего поколения. Это если только говорить о главных бедах.

С другой стороны, казалось бы, должно быть понятно, что само по себе развитие науки и техники, даже в инновационный этап, еще не решает проблем человече­ских отношений. А ведь о них идет речь, когда мы говорим о неравенстве, тем более о желании или нежелании людей трудиться, об их самоощущении и в про­изводстве, и в обществе. Что же можно предложить, чтобы ответить на новые вызовы?

4

В России в среде политической элиты и в массовом сознании очень сильно пред­ставление, что все проблемы может решать более жесткое государственное управление. А во всех невзгодах, видимо,

по советской традиции, обвиняют стихию рынка. Впрочем, не чужды такие взгляды и некоторым исследователям в других, даже развитых странах, не говоря уже о развивающихся. Определенные объектив­ные основания для этого есть.

Во времена Адама Смита экономическая теория решила положиться на регулирую­щую роль «невидимой руки» рынка и отвела государству лишь роль «ночного сторожа» то есть поддержание порядка и охраны частной собственности. Ли­беральная теория стремилась, по крайней мере, минимизировать вмешательство государства во взаимодействие частных интересов. На практике все или почти все государства, начиная с США, с развитием кризиса кинулись спасать свои банки и другие частные структуры путем гигант­ских денежных вливаний и даже нацио­нализировать их.

Пересмотр роли государства лишь как «ночного сторожа» начался уже тогда, когда стала развиваться глобализация эко­номических процессов, и вместо множе­ства локальных рынков начал формиро­ваться единый мировой рынок. На этом гигантском рынке основными акторами и участниками конкуренции стали не столько отдельные частные фирмы, сколько мощные национальные и межна­циональные народно-хозяйственные ком­плексы, поддерживаемые или скорее воз­главляемые государствами. Новое поня­тие «геоэкономика» все теснее сливалось с понятием «геополитика», и политиче­ские средства вошли в арсенал средств воздействия на экономическую, рыноч­ную ситуацию. Представьте себе только сырьевой рынок, нефтяной, газовый, и это станет для вас очевидным. Теперь уже даже трудно порой сказать, экономиче­ские интересы или голая политика играют главную роль в принятии госу­дарственных решений. А не так давно возникшая практика санкционных войн исказила международные экономические отношения до уродства.

Россия, в процессе своей трансформации перенявшая рыночную, в основе своей либеральную модель экономики, стреми­лась вроде бы отказаться от доминирова­ния в ней государства. Но получилось это плохо. Сами реформаторы-рыночники, по сути, не смогли этого сделать. Они тради­ционно стягивали в центр все средства, все управленческие функции, привычно опираясь на возможность перераспреде­ления ресурсов как на главный рычаг управления страной, регионами, пред­приятиями. Не только сменявшиеся пра­вительства, но и другие структуры, в том числе силовые, вмешивались в деятель­ность частных структур, преследуя корыстные цели. Государство формирова­ло и произвольно меняло «правила игры» в процессе самой игры. Как говорили предприниматели, они садились «играть в шахматы», но государство вдруг объ­являло, что дальше, мол, будем играть в шашки. Критика этих пороков сейчас зву­чит и «сверху», но слова и дела сильно расходятся...

Теперь наше государство упрекают в увлечении созданием госкорпораций, и это совершенно справедливые упреки. Трудно, конечно, не согласиться с тем, что государство призвано помочь образо­ванию крупных субъектов конкуренции на мировом рынке, скажем, в авиа- и судостроении, где традиционными рыно­чными методами нам не создать того же самого, что путем концентрации капи­тала, слияния и поглощения сложи­лось в других странах. Мы сильно отстали, и у нас на такой путь уже нет времени. Но ведь госкорпорации критикуют не за то, что они созданы с помощью госу­дарства, а потому, что они оказываются, несмотря на государственное участие, никому не подконтрольными. Министры правительства жалуются, что у них нет рычагов влияния на эти образования, как нет их и у общества, его структур. В ре­зультате эти корпорации превращаются в «черные дыры», куда проваливаются без следа гигантские средства.

Образование подобных структур совер­шенно неправильно называть национали­зацией, так же как то, что в ряде стран происходит с компаниями и с банками, грехи которых покрывает государство. Не надо заблуждаться в том, к кому в конечном итоге попадают деньги. Их используют частные лица, в России, воз­можно, как раз те, которых мы критикуем за соревнования, кто купит самую боль­шую яхту, построит самый завидный особняк и за иные роскошествования. Смешны и прозвучавшие заявления, будто подобная «национализация» в ко­нечном итоге приведет к социализму. Но логика рыночной системы уже привела к такому вот парадоксу: в кризисной ситуа­ции, когда ее законы не действуют, ры­ночные структуры взывают о спасении к государству, как бы его в «мирное время» ни проклинали.

Однако соотношение рынка и государства в последние годы, которые мы связываем со столь желанным инновационным раз­витием, осталось даже не прежним, а резко ухудшилось. В практику вошло сплошное «ручное управление», симво­лом которого стал маленький городок Пикалево, где тогда председатель прави­тельства В. Путин в середине 2009 года лично заставил Олега Дерипаску подпи­сать невыгодное тому соглашение, а по­том чуть было не поехал туда второй раз, потому что его решение не было исполне­но. Так и бывает всегда с ручным управлением: приехало начальство, нагнало стра­ху, а уехало течение жизни пошло по привычному руслу. Добавим к этому, что средний класс у нас растет только в офи­сах, он совсем другой, чем в западных странах, отнюдь не стабилизирующий об­щество. А профсоюзы крайне слабы и пассивны. Это только штрихи к тому, что в производственных отношениях ничего не улучшилось, а бюрократия усилилась, то есть государство влияет на экономику более негативно.

5

Известны взгляды европейских исследова­телей, политиков и экономистов, которые жаждут рождения новой экономической модели и нового предпринимательства, не обязательно означающего лишь обога­щение немногих, а предполагающего также большее вознаграждение каждому, кто участвует в процессе создания богат­ства, то есть приносит выгоду всем участ­никам экономического процесса. А вместе с тем модели, которая учитывала бы значение идеи равенства и социальной справедливости. Понятия «социальная справедливость», «социальная защищен­ность», «социальная включенность», «со­лидарность» отнюдь не обесценились. Во многих странах идет поиск того, что я на­звал бы «экономикой для всех», а более широко «обществом для всех», учиты­вая, что западные страны в последние де­сятилетия испытали различные формы более прогрессивных производственных отношений. Теперь в большей мере, чем прежде, статус работника определяется отнюдь не только его положением непо­средственно в производстве, на предпри­ятии.

Как замечает по этому поводу в одной из своих статей известный политолог Юрий Красин, речь не просто о более справедли­вом распределении материальных благ, а об автономии человека как общественно­го субъекта, соизмеряемой с ролью госу­дарства. По многим признакам, пишет он, меняется конфигурация властного про­странства, вследствие чего нарастает потребность в изменении механизмов рас­пределения власти. В каком-то смысле размывается грань между политическим правлением обществом и управлением происходящими в нем социально-экономическими и социокультурными процес­сами. Властное поле расширяется, и рас­ширяется настолько, что ставит под вопрос монополию государства на властное регулирование. То есть, иными слова­ми, сейчас все большую роль в развитых странах играют действия в правовом поле, инициативы гражданского общества.

Современный концепт гражданского об­щества подразумевает иные, чем прежде, качества человека: это не пассивный, находящийся под опекой индивид, а ответственный и самостоятельный граж­данин. В рамках такого концепта делается акцент не на отношения зависимости индивида от государства, а на создание условий и институтов для активного уча­стия людей в общественных процессах. Ответы на новые вызовы, связанные с атомизацией общества и социальным обособлением людей, может дать только гражданское общество, когда понятию «свободный производитель» соответству­ет понятие «гражданин».

В нашем обществе, я бы сказал, звучат несколько иные мелодии. У нас сейчас больше говорят о патриотизме, чем о гражданственности. Понятия «гражда­нин» и «патриот» вроде бы схожи, в употреблении порой чуть ли не идентичны. Однако это не так. Хотя то и другое пред­полагают любовь к своей стране, между ними большая разница. Быть граждани­ном означает активно заботиться, прежде всего, о внутреннем обустройстве своей страны, в том числе и государства, власти, законов, порядков, влиять на них в соответствии со своими убеждениями. Патриот тоже вроде бы ориентирован на это, но сие понятие дает возможность акцентировать внимание скорее на внеш­них отношениях, а во внутреннем обу­стройстве на преданность существую­щей власти. Во всяком случае, любая власть заинтересована идентифицировать любовь к родине и к ней самой, а ту или иную критику ее представить как недо­статок патриотизма.

Не первый раз, признаюсь, в своих статьях я ссылаюсь на слова видного аме­риканского историка Крейна Бринтона, которые мне очень нравятся и кажутся пророческими. Еще в середине ХХ века в своей книге «Истоки западного образа мысли» он писал, что «каждому члену на­шего общества дано играть определенную роль в сложном процессе, который ведет к тому, что медленно, сбивчиво и, пожалуй, непредсказуемо желания людей и формы, в которых они выражают эти жела­ния, видоизменяют суще­ствующую действитель­ность и наши представле­ния о ней»*.

Настрой, иерархия ценностей, превалирующая в обществе, определяют очень многое, хотя, конечно, совершенствование собственно эко­номических механизмов крайне необхо­димо. Общественные институты кон­струируют образы социального мира и, так или иначе, внедряют  их в сознание сограждан. Если люди конструируют социальное пространство определенным образом, то эти конструкции реальны по своим последствиям, так формулиру­ется известная «теорема Томаса», одного из видных американских социологов.

Мне не хотелось бы называть то обще­ство, которое представляется ныне в меч­тах, социализмом. Слишком дискредити­ровано это понятие! Но если возможно нечто подобное, то это новое общество сложится на иных, чем прежде, основах и главными среди них будут не отношения собственности, а что-то вроде той самой «комбинации общественной деятельно­сти», культура человеческих отношений, базирующаяся на новых знаниях и гума­нистических принципах и ценностях. Это если быть оптимистом и верить, что человек будет менять себя к лучшему.

Сейчас стало модным понятие «человече­ский капитал». Это уже прогресс, потому что вложения в человека, его образова­ние, повышение квалификации, здоровье, наконец, становится приоритетом в сравнении с техникой и технологиями. Но все же я не очень люблю это словосочетание, потому именно, что оно приравнивает человека к другим средствам производ­ства, к тому же капиталу, предполагает заботу о нем, но и чье-то использование его в целях получения максимального производственного эффекта, манипули­рование им. Мне же мыслится общество и производство, в котором человек преж­де всего цель, а не средство, либо, можно сказать, и цель и средство экономическо­го и социального развития. А тому, что мы называем элитой, и кто должен бы услышать звучание нового в обществе, присмотреться и к прежнему собственно­му, и к современному международному опыту, неизбежно предстоит измениться, избавиться от генетики джиласовского «нового класса»*,  а может и смениться вообще.

Должны, очевидно, сложиться другие элиты, не политические, не государст­венные, а гражданские, не интеллигент­ски отрешенные от проблем обустрой­ства общества и власти, а берущие в свои руки инициативу в этих делах.

Макс Эрнст. Самая красивая. 1967Жак Липшиц. Женщина, опирающаяся на локти. 1933–1934Сальвадор Дали. Женщина в огне. 1980