Общая тетрадь

вестник школы гражданского просвещения

 
 

Оглавление:

К читателю

Тема номера

Семинар

ХХI век: вызовы и угрозы

Концепция

Дискуссия

Свобода и культура

Новые практики и институты

Личный опыт

Идеи и понятия

Из зарубежных изданий

Другая страна

Nota bene

№ 21 (2) 2002

Россия и Европа — их представление о себе и друг о друге

Ютта Шеррер, профессор, сотрудник Центра имени Марка Блока

Несмотря на глобализа­цию, несмотря на ми­ровой обмен информа­цией, который по скорости и объему пере­крывает все предыду­щие достижения, и на фоне которого лю­бое обособление кажется устаревшим, не­смотря на обманчивое ощущение близости, мы здесь, в Европе, все-таки мало знаем друг о друге. Я имею в виду не только отно­шение западных европейцев к восточным, но также и отношения западных европей­цев между собой.

Иногда я спрашиваю себя: может быть, раньше, когда наша жизнь не была столь стремительной, мы знали друг о друге боль­ше? По крайней мере, элита с ее многочисленными культурными контактами. Впро­чем, я не хочу идеализировать прошлые эпохи. Моей задачей как историка является исследование прошлого. Но историк  —  не абстрактное существо, которое довольству­ется архивной работой. Историк  —  это еще современник и гражданин, участник сего­дняшних событий, имеющий собственную точку зрения и использующий полученные знания для того, чтобы кристаллизовать представления о будущем. Поэтому для нас, европейских историков, встречи с молоды­ми политиками России особенно важны и плодотворны.

В Берлине есть немало памятных мест, сви­детельствующих о связях между Россией и Германией, о нашей общей истории. На­пример, Рейхстаг. Всем знакома велико­лепная фотография Евгения Халдея, на ко­торой солдат Советской Армии водружает красное знамя над Рейхстагом. В прошлом году, 25 сентября, неподалеку от того мес­та, где некогда стояла Стена, уже под но­вым куполом Рейхстага читал свой доклад на немецком языке Владимир Путин. Под аплодисменты депутатов Бундестага он провозгласил окончательное завершение «холодной войны». После чего российский президент и германский бундесканцлер вместе возложили венок к памятнику со­ветским воинам, погибшим в борьбе за Берлин.

Этот жест имеет не только символическую ценность. Это — прошу простить меня за пафос  —  История. И происходит она на наших глазах, в то время как в наших странах все еще доминируют образы врага и чужака.

Если бы у нас была возможность, мы могли бы посетить многочисленные русские му­зеи и памятные места Берлина, которые — как, например, Потсдам  —  напоминают о предреволюционных немецко-русских от­ношениях. Я советую вам побывать и в рус­ско-немецком музее второй мировой войны в Карлсхорсте: он расположен в здании, где подписывался документ об окончательной капитуляции германского рейха. Современ­ные российские и немецкие историки по­пытались показать в нем войну глазами обо­их народов: на первый план они вывели не победителей и побежденных, а страдания и горе всех, кого коснулась война.

Впрочем, тему «Россия и Европа» мне не хотелось бы ограничивать пределами од­ной Германии. Прогулка по Парижу также дает возможность обнаружить присутствие русской культуры. Вот  —  Россия предрево­люционной эпохи с указателями на домах, в которых проживали либо русские писатели, как, например, Тургенев, либо политические эмигранты, как Герцен, Ткачев, Мартов, Ле­нин, либо ученые, как Мак­сим Ковалевский. Вот — Россия после 1917 года с эмигрантами Бердяевым, Буниным, Шагалом, Милюковым; вот — Россия брежневской эпохи с изгнанными из страны диссидентами: Синявским, Мак­симовым, Галичем, Некрасовым и множест­вом других. Впечатляет русское кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, где покоятся целые поколения умерших вдали от родины рус­ских. Все это — история и одновременно со­временность, ведь речь идет о нашей памя­ти. Если же пройтись по улицам крупных городов России, можно найти следы пребы­вания французов, итальянцев, голландцев, немцев — одним словом, европейцев, и это еще раз подтверждает многовековую связь России и Европы.

Как историка, меня не перестают удивлять непрекращающиеся попытки русских определить свое истинное отношение к Западу и связанное с этим отношение к самим себе. С конца XVH века Европа играла решаю­щую роль в формировании российской идентичности. Поколение за поколением задавали себе вопрос: каким должно быть отношение России к Европе или, говоря обобщенно — к Западу? И сами же находили ответ: более позитивный или более нега­тивный. Все знают знаменитое первое «Философическое письмо» Петра Яковлевича Чаадаева (опубликовано в 1836 году в журнале «Телескоп»), в котором автор с горечью признается: «мы никогда не шли об руку с прочими народами; мы не принадле­жим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Стоя как бы вне време­ни, мы не были затронуты всемирным воспитанием человеческого рода... ».

Некоторое время спустя русские мыслите­ли — позже их стали называть славянофи­лами — писали, что Россия обладает более глубокой, более богатой культурой, нежели Запад. В первую очередь имелось в виду православие с его мистикой и связанное с ним понимание соборности, а также своеоб­разие русской крестьянской общины, или мира. Противопоставление «мы» и «они», «свое» и «чужое» началось с этой трагичес­кой позиции славянофилов по отношению к Западу.

Вспомним, как герой Достоевского Иван Карамазов сравнивает Европу с кладби­щем? И как затем Достоевский заставляет младшего брата Алешу ответить на это: мо­жет быть, мертвые этого кладбища вовсе не мертвы? Когда вышел роман «Братья Кара­мазовы», в российских образованных кру­гах тут же появилось расхожее выражение: «мы любим Европу, как любят кладбище». Этот образ, как никакой другой, и отража­ет, на мой взгляд, сохраняющийся внутрен­ний конфликт, связанный с отношением к Европе: тоску по утраченному и, вместе с тем, надежду, обращенную в будущее. По­этому еще раз процитирую Достоевского, его дневниковую запись, сделанную в янва­ре 1877 года: «А между тем нам от Европы никак нельзя отказаться. Европа нам второе отечество, — я первый страстно испове­дую это и всегда исповедовал. Европа нам почти так же всем дорога, как Россия... ».

Кроме экзистенциально-философского был еще и другой, конкретно-материаль­ный аспект, заставлявший Россию постоян­но сравнивать себя с Европой. Со времен Петра I понятие «Европа» подразумевало европеизацию России, или другими слова­ми, ее модернизацию посредством реформ общества, государственного строя и эконо­мики. Значение «европеизации» сохрани­лось — независимо от того, считалось оно плохим или хорошим — даже в первые годы коммунистической власти, пока не было вытеснено «американизацией». О чем сви­детельствует ленинское определение ком­мунизма («советская власть плюс электри­фикация всей страны») с его явной ориентацией на уже существовавший в мире тех­нический прогресс. Впоследствии Сталин в своих «Вопросах ленинизма» потребовал, как известно, чтобы Россия переняла у Америки способ организации труда. Производ­ственные методы Тейлора, трудовая практика на американских предприятиях «Форд» считались в советской России 20-х годов образцом, достойным подражания. Амери­канский капитализм одновременно служил и строительству социализма.

Короче говоря, Россия чувствовала свое историческое отставание. И поэтому ей снова и снова приходилось выбирать меж­ду двумя путями. Первый — догнать и пере­гнать Европу, а в ХХ веке еще и Северную Америку (линия, идущая от Петра Велико­го до Хрущева и Брежнева); второй — со­хранить самобытность, сделать ее идеа­лом, а впоследствии и идеологией особого «третьего пути».

Поскольку соотнесение с «Европой» чаще всего выявляло собственную «отсталость», это вызывало серьезные психологические последствия. Отношение многих русских к Европе и Западу вообще можно охаракте­ризовать как отношение любви-ненависти. С одной стороны, Европа притягивает рус­ских людей, побуждая постоянно сопостав­лять свое и европейское; с другой — если сравнение с Европой бывает не в пользу России — наступает реакция сопротивле­ния: «Европа не имеет права нам приказы­вать!».

Принадлежит ли Россия к Европе? Этот вопрос задают себе не только русские. Уже три столетия думают над ним и западные европейцы. Начиная с XVIII века, в пер­вую очередь немцы и французы пытались вникнуть в то «другое», что скрывалось за словом «Россия». Например, Готфрид Вильгельм Лейбниц, состоявший в пере­писке с Петром Великим, предлагал ему свои услуги по обустройству «tabula газа» — такой представлял себе Россию немецкий философ. Лейбниц называл «промыслом Божьим» то, что Петр Великий, создавая государственность России, взял самое луч­шее, как от Европы, так и от Китая, избежав тем самым бесчисленных ошибок, ко­торые до этого были совершены Европой. Хорошо известно, писал Лейбниц Петру в 1712 году, что «дворец, отстроенный зано­во, лучше дворца, который в течение мно­гих лет строился, улучшался и перестраивался».

Французский философ-просветитель Мон­тескье, автор труда «О духе законов» (1748), в отличие от Лейбница, критиковал петровскую политику европеизации и на­зывал ее деспотично-азиатской. По его мне­нию, Петр проводил свои реформы тира­ническими методами и введением западной технологии разрушил русские традиции и национальные ценности. Философ Воль­тер, напротив, заявлял, что империя, со­зданная Петром Великим, есть величайшая эпоха в европейской жизни с момента от­крытия Нового Света.

Благодаря проявленному интересу к Рос­сии, Вольтер и Дидро были приглашены ко двору Екатерины II. Дидро поспешил в Санкт-Петербург. Для Вольтера же русская зима оказалась слишком холодной. Еще в Потсдаме, при дворе Фридриха II, он от­правил Екатерине письмо с вежливым отка­зом, ссылаясь на «неудобный, непереноси­мый климат».

Западная Европа XVIII века отнеслась к ев­ропеизации царского двора и воспитанию дворянства, перенявшего французские обычаи вместе с французским языком, по большей части доброжелательно. Хотя внимательный иностранец мог легко заме­тить пропасть между неграмотными крес­тьянскими массами и образованным мень­шинством. Впрочем, в согласии с духом Просвещения, было принято думать, что подобное состояние общества можно пре­одолеть с помощью реформ. Поскольку до­минировала идея универсальности мира, а также представление о взаимной зависимо­сти и взаимном обогащении культур. Про­свещение создало образ, по которому За­падная и Восточная Европа дополняли друг друга как две половины одного цело­го, что до той поры не имело места ни в по­литическом, ни в географическом понима­нии. Достаточно вспомнить, что еще во второй половине XVIII века Россия и Поль­ша причислялись к северным европейским державам.

В начале XIX столетия немецкий философ Иоганн Готфрид Гердер видел в России будущую носительницу европейской культу­ры. В своих «Идеях к философии истории человечества» он высказал мысль, что сла­вянские племена — порабощенные, однако по природе миролюбивые — однажды осво­бодятся, и страны, в которых они живут, превратятся в «сад человечества». Но вмес­те с тем XIX век породил и ярко выражен­ную русофобию. Евро-центристская (в отличие от универсалист­ской) картина мира повлек­ла за собой и евро-цент­ристское суждение о России: Россия к Европе не от­носится.

Говоря обобщенно, европейские консерваторы XIX века видели в России «спаситель­ницу Европы», тогда как либералы и демо­краты, напротив, — «очаг реакции». Консерваторам Россия импонировала как оп­лот легитимной монархии, как хранитель­ница традиций христианской веры, как га­рант собственности и антиконституцион­ного порядка и, самое главное, как защита от революционно-демократической оппо­зиции, существовавшей в Германии и Франции. Что же касается самих либера­лов и демократов, то для них Россия была врагом веры в прогресс и постоянной угро­зой европейской цивилизации.

Маркс и Энгельс поначалу воспринимали Россию как бастион реакции, как олицетворение азиатского способа производства и восточного деспотизма (понятие, которое в XX веке трансформировалось в ленинскую азиатчину). Позже, однако, Маркс стал про­являть большой интерес к российскому ре­волюционному движению, последователи которого первыми перевели его произведе­ния на иностранный язык (прежде всего «Капитал»). Этот факт побудил его изучать русский язык, как несколько десятилетий спустя это сделал и Макс Вебер, стремив­шийся лучше понять либерально-демокра­тические тенденции, которые проявились в ходе русской революции 1905 года.

Обязательно нужно упомянуть и Алексиса де Токвиля, французского юриста и государственного деятеля: он первым провел па­раллель между Россией и Северной Амери­кой, сказав, что в будущем Европу затмят две мировые державы — США и Россия. В своей книге «Демократия в Америке», он еще в 1835 году предсказал основные тенденции исторического развития после французской революции: демократизацию и централизацию. Движущими силами это­го мирового развития он назвал Северную Америку и Россию. В его книге есть такие пророческие слова: «Сегодня на земле жи­вут два больших народа, имеющие разные истоки, но преследующие одну и ту же цель: русские и англо-американцы... Истоки у них разные, пути их расходятся, но кажется, что каждому из них каким-то таинственным провидением предназначено в будущем дер­жать в своих руках судьбы полмира».

С расцветом русской литературы, искусст­ва и науки в XVIII и XIX веках формирует­ся общеевропейское культурное сознание. Достаточно одного взгляда на русские и западноевропейские журналы, выходившие до 1914 года, на многочисленные переводы с языков других народов, чтобы сейчас тя­жело вздохнуть. Духовное общение в Евро­пе никогда не было столь оживленным, как до первой мировой войны. Но объективно­сти ради стоит отметить, что потоки ин­формации, поступавшие из России в Запад­ную Европу и обратно, были обращены ис­ключительно к образованным слоям. В по­вседневных же представлениях о русской истории и культуре в Европе преобладали стереотипы, а порой (особенно в Герма­нии) — грубые и опасные упрощения.

После первой мировой войны и большевист­ской революции культурные контакты не исчезли, но стали более осторожными, полити­зированными, национальными и националистическими. После 1917 года многочислен­ные представители европейской интелли­генции приняли сторону советского комму­низма, а после 1941 года — антифашизма. Рас­кол на левых и правых в оценках Советского Союза наблюдался в течение десятилетий (здесь я призываю вспомнить о влиянии ком­мунистических партий, например, в Италии и Франции, которое не ограничивалось по­литикой, но также распространялось на ми­ровоззрение и культуру). «Холодная война», «железный занавес» изолировали не только Россию от Запада, но и Запад от России и всей Восточной Европы. Однако теперь, после падения Берлинской стены и развала коммунистической системы, у нас есть шанс искоренить политическое противостояние Западной и Восточной Европы.

Во время любого поворота в истории Рос­сии заново поднимались вопросы: «кто мы?», «куда идет Россия?». Сегодня, после эпохальных событий, Россия вновь задает­ся вопросом о самоидентификации и своем отношении к Западу. В этой связи нам следо­вало бы воспользоваться предложением польских интеллектуалов и заменить поня­тие «западного расширения на Восток» по­нятием «воссоединение Европы». Из этого ни в коей мере не следует, что нужно игно­рировать «другого» и его политические, об­щественные и культурные особенности. На­против: сегодня не только в политике, но и в самых широких кругах наших культур и цивилизаций нужно научиться понимать и принимать «другого» таким, какой он есть. Только разделяя принцип, что бытие «дру­гого» не подразумевает его исключения, мы сможем найти друг друга, и у нас появится возможность говорить о европейской куль­туре, которая каждому предоставит свое ме­сто в соответствии с его самобытностью.

Несомненно, различие наших культур пред­ставляет собой богатейший источник исследований. «Европейская культура», если ей суждено существовать, — не какая-то одно­родная, закрытая в себе система. Она фор­мируется из множества точек зрения и перспектив, исторических взглядов и воспоми­наний. Ее составляющие — не только гармонические отношения, но также конфликты и отличия. Из ее памяти нельзя вычеркнуть фашизм, национал-социализм и сталинизм. Но для того, чтобы из всего этого противо­речивого многообразия сформировалась единая культура, обладающая значением об­щего для всех ориентира, необходимы воля и поддержка общественно-политических групп, образующих гражданское общество.

Перевела с немецкого Нина Манджиева

Феличе Варини.  Рим. 1986.